Неточные совпадения
Говорит очень прямо; ну, значит, ничего
себе в жизни составить и
не может.
Глеб.
Не надо, я сам
себя поберегу. Кабы
в сад, окромя меня да хозяев, никому ходу
не было — ну, был бы я виноват; а то всякий ходит — значит, с меня взыскивать нечего.
Мавра Тарасовна (Глебу). Вижу я, Меркулыч, что тебе у нас жить надоело, — больно хорошо место,
не по тебе. Так ищи
себе такого, где от вас дела
не спрашивают да пропажу
не взыскивают! Оглядись хорошенько, что у нас
в саду-то! Где ж яблоки-то! Точно Мамай с своей силой прошел — много ль их осталось?
Мавра Тарасовна. Ну, мне до этих твоих меланхолиев нужды мало; потому ведь
не Божеское какое попущение, а за свои же деньги,
в погребке или
в трактире расстройство-то
себе покупаете.
Барабошев. Да-с, это, по-нашему, пустой разговор называется. Разговаривать нужно тогда, когда
в руках есть что-нибудь; а у вас нет ничего, значит, все ваши слова — только одно мечтание. Но мечтать вы можете сами с
собой, и я вас прошу своими мечтами меня
не беспокоить. У нас, коммерсантов, время даже дороже денег считается. Затем до приятного свидания (кланяется), и потрудитесь быть здоровы! (Мухоярову.) Никандра, какие у нас дела по конторе спешные?
Филицата. Вот я и ездила за ним, у меня знакомый есть; да куда ездила-то!
В Преображенское. Привезла было его с
собой, да
не вовремя: видишь, дело-то к ночи, теперь хозяевам доложить нельзя, забранятся, что безо времени беспокоят их, а до утра чужого человека
в доме оставить
не смеем.
Ну, и стал прощаться; надо
в полк идти, а она-то
себя не помнит от радости, что покойна-то будет.
Барабошев. Хрящи-то у меня срослись, гибкости, братец, прежней
в себе не нахожу.
Грознов. И денег мне твоих
не надо — у меня свои есть. На что мне? Я одной ногой
в могиле стою; с
собой не возьмешь.
Филицата (одна). Ну как мне
себя не хвалить! Добрая-то я всегда была, а ума-то я
в себе что-то прежде
не замечала: все казалось, что мало его,
не в настоящую меру; а теперь выходит, что
в доме-то я умней всех. Вот чудо-то: до старости дожила,
не знала, что я умна! Нет, уж я теперь про
себя совсем иначе понимать буду. Какую силу сломили! Ее и пушкой-то
не прошибешь, а я вот нашла на нее грозу.
— Он был
не в себе вчера, — задумчиво проговорил Разумихин. — Если бы вы знали, что он там натворил вчера в трактире, хоть и умно… гм! О каком-то покойнике и о какой-то девице он действительно мне что-то говорил вчера, когда мы шли домой, но я не понял ни слова… А впрочем, и я сам вчера…
Живи он с одним Захаром, он мог бы телеграфировать рукой до утра и, наконец, умереть, о чем узнали бы на другой день, но глаз хозяйки светил над ним, как око провидения: ей не нужно было ума, а только догадка сердца, что Илья Ильич что-то
не в себе.
— Дуняша? Где-то на Волге, поет. Тоже вот Дуняша… не в форме, как говорят о борцах. Ей один нефтяник предложил квартиру, триста рублей в месяц — отвергла! Да, —
не в себе женщина. Не нравится ей все. «Шалое, говорит, занятие — петь». В оперетку приглашали — не пошла.
Она принимала гостей, ходила между ними, потчевала, но Райский видел, что она, после визита к Вере, была уже
не в себе. Она почти не владела собой, отказывалась от многих блюд, не обернулась, когда Петрушка уронил и разбил тарелки; останавливалась среди разговора на полуслове, пораженная задумчивостью.
Неточные совпадения
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное
не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она
в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: //
Себя на суд вам отдаю.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным»
в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И
в их устах язык чужой //
Не обратился ли
в родной?
И поделом:
в разборе строгом, // На тайный суд
себя призвав, // Он обвинял
себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится;
в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать
себя //
Не мячиком предрассуждений, //
Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с
собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней
не домчится гимн времен, // Благословение племен.