Глафира Фирсовна. Да, по обещанию, семь верст киселя есть. Да вот не
в раз; видно, придется обратно на тех же, не кормя.
Михевна. Ну, как можно! Шел далеко, и устал, и проголодался. По всему видно, что человек тощий. Да, милый, не
в раз ты попал.
Неточные совпадения
Михевна. Да чем, матушка! Как мы живем? Такая-то тишина, такая-то скромность, прямо надо сказать, как есть монастырь. Мужского духу и
в заводе нет. Ездит один Вадим Григорьич, что греха таить, да и тот больше
в сумеречках. Даже которые его приятели и тем к нам ходу нет. Есть у него один такой, Дергачев прозывается, тот
раза два, было, сунулся.
Юлия. Уж очень тяжело это слово-то «прощай». Вспомнила я мужа-покойника: очень я плакала, как он умер; а как пришлось сказать «прощай», —
в последний
раз, — так ведь я было сама умерла. А каково сказать: «Прощай на век» живому человеку? Ведь это хуже, чем похоронить.
Юлия. Да я и не разоряюсь, и не думала разоряться: он сам богат. А все ж таки, чем-нибудь привязать нужно. Живу я, тетенька,
в глуши, веду жизнь скромную, следить за ним не могу: где он бывает, что делает… Иной
раз дня три, четыре не едет, чего не передумаешь; рада бог знает что отдать, только бы увидать-то.
Михевна. Ну, да мало ль что вы желаете. К нам, батюшка,
в дом мужчины не ходят. И кто это вас пустил? Сколько
раз говорила девкам, чтоб не пускали.
Юлия (одна). Думала я, что это будет скверно, а такого стыда не ожидала.
В другой
раз просить денег не пойдешь, хоть кому отобьет охоту. Гадко, стыдно… Как неловко, когда чувствуешь, что на лице пятна от стыда выступают… (Прикладывает руки к лицу.) Стараешься сдержаться, а они еще больше разгораются… Уж вынес бы он деньги поскорей, взять их, да домой.
Иногородный. Я вот здесь только
в первый
раз, и только какое это заведение бесподобное-с.
Сергей. Кажется, могу-с… Не
в первый
раз, служили господам-с.
Михевна. Об чем говорить? Все переговорено, все покончено. Не твоего это ума дело. Заходи
в другой
раз, я тебя попотчую, а теперь не прогневайся.
Дульчин. Да разве это
в первый
раз? Да и велики ль деньги?
Воз был увязан. Иван спрыгнул и повел за повод добрую, сытую лошадь. Баба вскинула на воз грабли и бодрым шагом, размахивая руками, пошла к собравшимся хороводом бабам. Иван, выехав на дорогу, вступил в обоз с другими возами. Бабы с граблями на плечах, блестя яркими цветами и треща звонкими, веселыми голосами, шли позади возов. Один грубый, дикий бабий голос затянул песню и допел ее до повторенья, и дружно,
в раз, подхватили опять с начала ту же песню полсотни разных, грубых и тонких, здоровых голосов.
«Нет, не поеду, ни за что не поеду я туда!» — решала она уже, по крайней мере, в сотый раз, как бы сама себя убеждая быть твердой
в раз принятом решении.
Мы вернулись к столу. Постные физии наводили друг на друга ужасное уныние. Сначала блаженная читала чьи-то письма от разных барынь. Два письма были из-за границы. В одном такие уж страсти рассказывались: будто англичанин какой-то вызывает по нескольку душ
в раз и заставляет их между собой говорить."Когда он меня взял за руку, пишет эта барыня, так я даже и не могу вам объяснить, что со мной сделалось". Недурно было бы узнать, что это с ней сделалось такое?
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света //
В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда,
в туз из пистолета //
В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и
в сраженье //
Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело
в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался
в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери //
В долг осушать бутылки три.
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь
раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не
в первый
раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство //
В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет
в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Они хранили
в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два
раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; //
В день Троицын, когда народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас как воздух был потребен, // И за столом у них гостям // Носили блюда по чинам.
Вот пистолеты уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. //
В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул
в первый
раз курок. // Вот порох струйкой сероватой // На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень // Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают два врага. // Зарецкий тридцать два шага // Отмерил с точностью отменной, // Друзей развел по крайний след, // И каждый взял свой пистолет.