Неточные совпадения
Аксюша (почти сквозь слезы). За что вы меня обижаете? Я вам ничего
не сделала. Что я здесь за игрушка для всех? Я
такой же человек, как
и вы.
Буланов (презрительно улыбаясь). Философия! (Серьезно.) Вы толку в деньгах
не знаете, оттого
так и разговариваете. Видно, нужды-то
не видали? А тут впереди жизнь приятная… За деньги-то люди черту душу закладывают, а
не то чтоб отказываться.
Гурмыжская. Вы
не судите по наружности. Он, бедный, слаб здоровьем,
и, представьте себе, какое несчастие! Он поэтому отстал от своих товарищей,
так что все еще был в гимназии
и, кажется, даже еще в средних классах. У него уж
и усики,
и мысли совсем другие,
и дамы стали им интересоваться; а он должен с мальчиками, шалунами, ходить в школу. Это унижало его, он скучал, удалялся от людей, бродил один по глухим улицам.
Гурмыжская. Благодарю вас. Я
так и сама думала. Он меня
не забывает, каждый год присылает мне подарки, но писем
не пишет. Где он — неизвестно,
и я
не могу писать к нему; а я еще ему должна. Один должник его отца принес мне старый долг; сумма хотя небольшая, но она тяготит меня. Он точно скрывается от меня; все подарки я получила из разных концов России: то из Архангельска, то из Астрахани, то из Кишинева, то из Иркутска.
Милонов. Все-таки, Ваня, надо быть осторожнее, мой друг… А вот ты
и ошибаешься;
не от дам разорены имения, а оттого, что свободы много.
Восмибратов. Точно-с. Извините! Это я
так маханально,
не подумавши; да
и неохота с этим делом вязаться теперь. А как ваша цена?
Восмибратов. Что следовает, то
и принесем-с. На прежние деньги у вас записочка есть; а на эти ваша воля, а по мне хоть
и отказаться. Слову нашему вы
не верите, на всякую малость записки да расписки отбираете;
так что ж вам сумневаться? Я человек неграмотный, другой раз
и сам
не знаю, что в записке-то написано. Парнишку-то замучил, все за собой вожу руку прикладывать. Прощенья просим.
Гурмыжская. Комедия! Как ты смеешь? Да хоть бы
и комедия; я тебя кормлю
и одеваю
и заставлю играть комедию. Ты
не имеешь права входить в мои намерения: мне
так нужно,
и все тут. Он жених, ты невеста — только ты будешь сидеть в своей комнате под надзором. Вот моя воля!
Гурмыжская. Я Аксюше
не верю, она девчонка хитрая. Она часто встречается с Алексеем Сергеичем; мне
не хотелось бы, чтоб она с ним обращалась вольно. При мне, разумеется, она
не смеет, но ведь
не всегда же я с ними: они могут встретиться
и в саду,
и в комнатах без меня.
Так я прошу, даже приказываю тебе…
Улита. Понимаю, матушка-барыня, понимаю. Пожалуйте ручку! (Целует руку Гурмыжской.) Уж как я вас понимаю,
так это только одно удивление. Давно уж я за ними, как тень, слоняюсь, шагу без меня
не ступят; где они, тут
и я.
Улита.
И как будто…
так можно заметить, что ему
не совсем-то… чтобы уж очень…
Петр. О тебе-то
и думаю. У меня надвое; вот одно дело: приставать к тятеньке. Нынче он, примерно, поругает, а я завтра опять за то же. Ну, завтра, будем
так говорить, хоть
и прибьет, а я послезавтра опять за то же;
так, покудова ему
не надоест ругаться. Да чтоб уж кряду, ни одного дня
не пропускать. Либо он убьет меня поленом, либо сделает по-моему; по крайности развязка.
Несчастливцев.
Так тебя били, кому только
не лень было. Ха-ха-ха!
И всегда
так бывает: есть люди, которые бьют,
и есть люди, которых бьют. Что лучше,
не знаю: у всякого свой вкус.
И смеешь ты…
Несчастливцев (выпускает его). Ну,
не надо, убирайся! В другой раз…
Так вот положил он мне руку на плечо. «Ты, говорит… да я, говорит… умрем, говорит»… (Закрывает лицо
и плачет. Отирая слезы.) Лестно. (Совершенно равнодушно.) У тебя табак есть?
Несчастливцев. «У вас нет». Смеешь ты мне это говорить? У меня
такой был, какого ты
и не видывал, одесский, первый сорт от Криона, да теперь вышел.
Счастливцев. Нет; да ведь если б
и были,
так они денег
не дадут.
Счастливцев. Ведь
и у родных-то тоже
не велика радость нам, Геннадий Демьяныч. Мы народ вольный, гулящий, — нам трактир дороже всего. Я у родных-то пожил, знаю. У меня есть дяденька, лавочник в уездном городе, верст за пятьсот отсюда, погостил я у него, да кабы
не бежал,
так…
Гурмыжская.
Не то что
не люблю, а… как тебе сказать… он теперь лишний. Я
так покойна, я уж задумала, как мне распорядиться своим состоянием,
и вдруг он явится. Как ему отказать! Надо будет
и ему дать какую-нибудь часть,
и я должна буду отнять у того, кого люблю…
Гурмыжская. Да нельзя. За что ж я ему откажу, если он почтителен
и ведет себя хорошо! Да я здесь
так себя поставила, что отказать родственнику
не могу. Ну, а если он приедет без средств? Надо будет его содержать; пожалуй, захочет поселиться у меня. Ведь
не выгнать же его.
Гурмыжская. Он очень умен был до сих пор, пятнадцать лет сюда
и не заглядывал. Желала бы я, очень желала, чтоб
и еще пятнадцать лет
так прошло.
Буланов.
Так вы, Раиса Павловна, лучше о нем забудьте совсем
и не говорите, а то, чего доброго, накличете, пожалуй.
Несчастливцев. Ты
не подумай, братец, что я гнушаюсь своим званием. А неловко, братец; дом
такой: тишина, смирение. А ведь мы с тобой почти черти, немного лучше. Сам знаешь: скоморох попу
не товарищ. Только ты насчет ссоры или драки, ну,
и насчет чужого поостерегись, Аркаша! Хоть тебе
и трудно будет, а постарайся, братец, вести себя как следует порядочному лакею. Вот, во-первых, сними, братец, картуз да отойди к стороне, кто-то идет.
Карп. Так-таки совсем
и не хотите?
Буланов. Да ничего, помилуйте-с! Это
и не нужно-с; были бы деньги. Маменька говорит, что у меня ум
не такой,
не для ученья-с.
Гурмыжская. Знаю, мой друг,
и благодарю тебя за память. Уж ничем ты мне
так не угодил, как четками.
Восмибратов. Да как только вам угодно,
так и обидите. Вы записочку потеряли, я тогда с вас тоже, по глупости,
не взял. Вы скажете, что за десять тысяч продали: ведь уж я лес-то срубил
и вывез, торговаться теперь
не станешь.
Восмибратов. Как
не быть? Нам без него нельзя-с. Это вот вашей милости точно, что рассудку
не требуется, потому вы за готовым
и так проживете. Если
не согласны продавать, пожалуйте деньги назад; надо какой-нибудь конец сделать.
Восмибратов. Нет уж, барин, ты что хочешь говори, а чести
не трошь; судиться буду. Как
так у меня чести нет? Коли я свои документы оправдываю — вот моя
и честь. Да про меня спроси на сто верст, все тебе то же скажут. Мало тебе, я сам про себя скажу, что я — честный человек. Уж насчет там чего другого я
не хвалюсь, а насчет чести я вот что скажу, барин: я
не человек, я — правило.
Счастливцев. Были деньги, да взять
не сумели: по усам текло, да в рот
не попало. А еще меня в товарищи звали! Коли товарищи,
так все пополам, — тут
и моя часть была.
Несчастливцев. Он солгал, бесстыдно солгал. О, как гнусен может быть человек! Но если… Пусть лучше он лжет, чем говорит правду! Я только прибью его… Но если моя благочестивая тетушка, этот образец кротости
и смирения… О, я тогда заговорю с ней по-своему. Посмеяться над чувством, над теплыми слезами артиста! Нет,
такой обиды
не прощает Несчастливцев! (Уходит.)
И вспоминать-то смерть,
так жизнь-то,
не живя,
и коротали.
Счастливцев. Вот
и теперь в Вологду пешком идет с сумочкой. Нельзя ж ему без лакея показаться, он дворянин, ну
и укланял меня.
Так и обращайся хорошенько. Я еще на провинции-то получше его считаюсь, нынче оралы-то
не в моде.
Счастливцев. Думает здесь попользоваться чем-нибудь от тетушки. Уж просил бы прямо на бедность;
так, видишь, стыдно. Давеча оплошал,
не удалось зажать деньги-то; вот теперь на меня за это бесится. Самой низкой души человек! В карты давеча играл с гимназистом, заманивал его. Уж я ушел от них; обыграет его, думаю, отнимет деньги да еще прибьет. Да
так и будет; ему это
не впервой! Он убьет кого-нибудь, с ним в острог попадешь. Вся ухватка-то разбойничья — Пугачев живой.
Ушел бы сейчас, да боюсь; по деревне собак пропасть. Экой народ проклятый! Самим есть нечего, а собак развели. Да
и лесом-то одному страшно. Придется в беседке переночевать; надо же туда идти, там библиотека
и наливка осталась. А как сунешься? Он
не спит еще,
такой монолог прочитает! Пожалуй, вылетишь в окно,
не хуже Фидлера. Пойду, поброжу по саду, хоть георгины все переломаю, все-таки легче. (Уходит.)
Петр. Только ты долго этого разговору
не тяни; а
так и так, мол, до зарезу мне; вот
и конец. Либо пан, либо пропал.
Аксюша. Я
не могу тебе сказать с чего, я неученая. А пусто, вот
и все. По-своему я
так думаю, что с детства меня грызет горе да тоска; вот, должно быть, подле сердца-то у меня
и выело, вот
и пусто. Да все я одна; у другой мать есть, бабушка, ну хоть нянька или подруга; все-таки есть с кем слово сказать о жизни своей, а мне
не с кем, — вот у меня все
и копится. Плакать я
не плачу, слез у меня нет,
и тоски большой нет, а вот, говорю я тебе, пусто тут, у сердца. А в голове все дума. Думаю, думаю.
Аксюша. Сама
не знаю. Вот как ты говорил вчера,
так это у меня в уме-то
и осталось.
И дома-то я сижу,
так все мне представляется, будто я на дно иду,
и все вокруг меня зелено.
И не то чтоб во мне отчаянность была, чтоб мне душу свою загубить хотелось — этого нет. Что ж, жить еще можно. Можно скрыться на время, обмануть как-нибудь; ведь
не убьют же меня, как приду; все-таки кормить станут
и одевать, хоть плохо, станут.
Аксюша. Ах, милый мой! Да я-то про что ж говорю? Все про то же. Что жить-то
так можно, да только
не стоит.
И как это случилось со мной,
не понимаю! Ведь уж мне
не шестнадцать лет! Да
и тогда я с рассудком была, а тут вдруг… Нужда да неволя уж очень душу сушили, ну
и захотелось душе-то хоть немножко поиграть, хоть маленький праздничек себе дать. Вот, дурачок ты мой, сколько я из-за тебя горя терплю. (Обнимает его.)
Петр. Ах ты, горькая моя!
И где это ты
так любить научилась?
И с чего это твоя ласка
так душу разнимает, что ни мать, кажется,
и никто на свете… Только уж ты, пожалуйста! Ведь мне что же? Уж
и мне за тобой…
не миновать, выходит.
Несчастливцев (поднимая ее). Нет, нет,
не передо мной! Можешь ли ты быть виновата? Ты,
такая юная,
такая прекрасная?
И перед кем же? Что я? Я отребие, обноски человечества.
Аксюша. Много я жертв принесла этой любви; а жизнь моя
так горька,
так горька, что ее
и жалеть
не стоит.
Счастливцев. Ну, убежал куда-то. Уж
не топиться ли? Вот бы хорошо-то. Туда ему
и дорога! Зайду в беседку, соберу свою библиотеку,
и прощайте! Посижу в кустах до свету,
и марш. Деньги есть; слава Богу, занял-таки, удалось наконец. Хороший это способ доставать деньги; да все как-то мне
не счастливилось до сих пор,
такой мнительный народ стал. Ну, теперь доберусь до какого-нибудь театра. (Уходит в беседку.)
Улита. Как же, сударыня, говорила
и очень политично говорила. Барыня, говорю,
не почивают, потому погода необнаковенная; гуляют они по саду
и даже, может, скучают,
так как одни,
не с кем им время провести. А вы лежите да нежитесь, какой же вы кавалер после всего этого. Он сейчас вскочил
и стал одеваться.
Гурмыжская. Да
так же. Я очень рада. Она мне уж давно надоела, я все
не знала только, как ее выжить из дома. А теперь вот
и причина есть; что мне ее жалеть, когда она сама себя
не жалеет. Я говорила, что она его
не стоит.
Улита.
Не стоит,
не стоит… Далеко ей! Уж
и я немало дивилась, как этакому красавцу милому да
такая…
Буланов. Да-с… Я
и сам думал, да
не смел-с. Давно бы вы-с… а то что я здесь
так сколько времени… Вот так-то лучше, Раисынька! Давно бы ты… (Обнимает Гурмыжскую
и хочет поцеловать.)
Карп. Что ж делать, сударь, будем исполнять. Мы
и не то видали. Поживешь на свете-то,
так всего насмотришься.
Такие ли еще чудеса бывают.
Несчастливцев. Ну, значит, ты
не знаешь, кто
такой Несчастливцев
и как с ним разговаривать. Жаль! Мне придется тебя учить уму-разуму, что, разумеется, для меня будет неприятно, а для тебя еще неприятнее.
Несчастливцев. Молчи, таблица умножения! Корнелий Непот! Пифагоровы штаны! Ты выменяй образ моего ангела
и молись утром
и вечером, чтобы нам
не встретиться. А если где завидишь меня,
так беги без оглядки, творя обеты
и молитвы!
Гурмыжская.
Не лишнее, мой друг: ты еще
так молод, что за себя отвечать
не можешь, да
и я
не могу вполне на тебя надеяться.