Неточные совпадения
Буланов. Боитесь… Чтоб были набиты!
Не десять раз тебе
говорить! (Увидав Аксюшу, подходит к ней
и очень развязно кладет ей на плечо руку.)
Гурмыжская. Я вам
говорила, господа,
и опять повторяю: меня никто
не понимает, решительно никто. Понимает меня только наш губернатор да отец Григорий…
Гурмыжская. Впрочем, я мало забочусь об общественном мнении; я делаю добро
и буду делать, а там пусть
говорят, что хотят. В последнее время, господа, меня томит какое-то страшное предчувствие, мысль о близкой смерти ни на минуту
не покидает меня. Господа, я умру скоро, я даже желаю, желаю умереть.
Гурмыжская. Ах, да я
и прежде… да
не об том речь. Я
говорю, что живу очень экономно.
Гурмыжская. Ну, уж
и говорить не хочу. А тебе стыдно, стыдно.
Гурмыжская. Ах, Боже мой! Для тебя ли это
не партия? Она еще спрашивает! Но я погляжу прежде, будешь ли ты стоить. Я
и сама всем
говорю, что он твой жених,
и другие пусть
говорят; но я еще подумаю, слышишь ты, подумаю.
Петр. Меньше трех тысяч
не мирится. «Ежели,
говорит, за тебя трех тысяч
не взять,
не стоило,
говорит, тебя
и кормить. Хоть на козе,
говорит, женю, да с деньгами».
Петр. О тебе-то
и думаю. У меня надвое; вот одно дело: приставать к тятеньке. Нынче он, примерно, поругает, а я завтра опять за то же. Ну, завтра, будем так
говорить, хоть
и прибьет, а я послезавтра опять за то же; так, покудова ему
не надоест ругаться. Да чтоб уж кряду, ни одного дня
не пропускать. Либо он убьет меня поленом, либо сделает по-моему; по крайности развязка.
Несчастливцев (выпускает его). Ну,
не надо, убирайся! В другой раз… Так вот положил он мне руку на плечо. «Ты,
говорит… да я,
говорит… умрем,
говорит»… (Закрывает лицо
и плачет. Отирая слезы.) Лестно. (Совершенно равнодушно.) У тебя табак есть?
Несчастливцев. «У вас нет». Смеешь ты мне это
говорить? У меня такой был, какого ты
и не видывал, одесский, первый сорт от Криона, да теперь вышел.
Несчастливцев. Ну, ты этого мне
не смей
говорить!
И у меня тоже душа широкая; только денег я тебе
не дам, самому, пожалуй,
не хватит. А пожалеть тебя, брат Аркашка, я пожалею. У тебя нет тут поблизости родных или знакомых?
Несчастливцев. Вздор,
не верю. Ты счастлив. Несчастлив тот, кто угождать
и подличать
не умеет. Чем ты несчастлив,
говори!
Буланов. Да ничего, помилуйте-с! Это
и не нужно-с; были бы деньги. Маменька
говорит, что у меня ум
не такой,
не для ученья-с.
Восмибратов. Нет уж, барин, ты что хочешь
говори, а чести
не трошь; судиться буду. Как так у меня чести нет? Коли я свои документы оправдываю — вот моя
и честь. Да про меня спроси на сто верст, все тебе то же скажут. Мало тебе, я сам про себя скажу, что я — честный человек. Уж насчет там чего другого я
не хвалюсь, а насчет чести я вот что скажу, барин: я
не человек, я — правило.
Несчастливцев. Он солгал, бесстыдно солгал. О, как гнусен может быть человек! Но если… Пусть лучше он лжет, чем
говорит правду! Я только прибью его… Но если моя благочестивая тетушка, этот образец кротости
и смирения… О, я тогда заговорю с ней по-своему. Посмеяться над чувством, над теплыми слезами артиста! Нет, такой обиды
не прощает Несчастливцев! (Уходит.)
Петр. Подается. Час ругал по обнаковению. Потом: «за тебя,
говорит, дурака, видно, невесту с приданым
не найдешь! Хоть бы две тысячи за тебя дали,
и то бы ладно». Слышишь?
Аксюша. Я
не могу тебе сказать с чего, я неученая. А пусто, вот
и все. По-своему я так думаю, что с детства меня грызет горе да тоска; вот, должно быть, подле сердца-то у меня
и выело, вот
и пусто. Да все я одна; у другой мать есть, бабушка, ну хоть нянька или подруга; все-таки есть с кем слово сказать о жизни своей, а мне
не с кем, — вот у меня все
и копится. Плакать я
не плачу, слез у меня нет,
и тоски большой нет, а вот,
говорю я тебе, пусто тут, у сердца. А в голове все дума. Думаю, думаю.
Аксюша. Сама
не знаю. Вот как ты
говорил вчера, так это у меня в уме-то
и осталось.
И дома-то я сижу, так все мне представляется, будто я на дно иду,
и все вокруг меня зелено.
И не то чтоб во мне отчаянность была, чтоб мне душу свою загубить хотелось — этого нет. Что ж, жить еще можно. Можно скрыться на время, обмануть как-нибудь; ведь
не убьют же меня, как приду; все-таки кормить станут
и одевать, хоть плохо, станут.
Аксюша. Ах, милый мой! Да я-то про что ж
говорю? Все про то же. Что жить-то так можно, да только
не стоит.
И как это случилось со мной,
не понимаю! Ведь уж мне
не шестнадцать лет! Да
и тогда я с рассудком была, а тут вдруг… Нужда да неволя уж очень душу сушили, ну
и захотелось душе-то хоть немножко поиграть, хоть маленький праздничек себе дать. Вот, дурачок ты мой, сколько я из-за тебя горя терплю. (Обнимает его.)
Улита. Как же, сударыня,
говорила и очень политично
говорила. Барыня,
говорю,
не почивают, потому погода необнаковенная; гуляют они по саду
и даже, может, скучают, так как одни,
не с кем им время провести. А вы лежите да нежитесь, какой же вы кавалер после всего этого. Он сейчас вскочил
и стал одеваться.
Гурмыжская. Да так же. Я очень рада. Она мне уж давно надоела, я все
не знала только, как ее выжить из дома. А теперь вот
и причина есть; что мне ее жалеть, когда она сама себя
не жалеет. Я
говорила, что она его
не стоит.
Милонов. Господа, я
не могу
говорить: все прекрасное
и все высокое заставляет молчать уста мои
и вызывает горячие
и обильные слезы на мои ресницы. (Пьет.)
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, //
И в сад идет она грустить, //
И вдруг недвижны очи клонит, //
И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, //
И в слухе шум,
и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, //
И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит //
И тихо с няней
говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя //
И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей //
И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет
и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
«
Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти
не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —