Полно, друг! Грешно тебе! Ты видишь, я не прячусь. С утра дерусь, кольчуги не скидая, Москву-реку переходил два раза На помощь вам. Вы сами-то недружно Встречаете врага. Вы здесь, в остроге, С поляками деретесь целый день, А половина в таборах за пьянством, Играют в зернь у Яузских ворот.
От миру Не вовсе я отстала. Было время Тяжелое, не до мирских утех; Нужна была молитва наша Богу, И я жила затворницей, из кельи Не выходя; теперь пора другая, Теперь грешно печалиться, все рады, И я опять живу в своем дому.
Глядь — дед. Ну, кто его знает! Ей-богу, думали, что бочка лезет. Признаюсь, хоть оно и грешно немного, а, право, смешно показалось, когда седая голова деда вся была окунута в помои и обвешана корками с арбузов и дыней.
Ведь коли бы я тогда веровал в самую во истину, как веровать надлежит, то тогда действительно было бы грешно, если бы муки за свою веру не принял и в поганую Магометову веру перешел.
Потом сказал Александр Владимирыч, что помещику грешно не заботиться о благосостоянии крестьян, что крестьяне от Бога поручены, что, наконец, если здраво рассудить, их выгоды и наши выгоды — все едино: им хорошо — нам хорошо, им худо — нам худо… и что, следовательно, грешно и нерассудительно не соглашаться из пустяков…
Как ни живи, все грешно! И так грешно, и вот этак грешно <…> Сказал — грешно, промолчал — грешно, сделал — грешно, и не сделал — грешно. Разве тут разберешь?