Неточные совпадения
Кулигин (поет). «Среди долины ровныя, на гладкой высоте…» (Перестает петь.) Чудеса, истинно надобно сказать,
что чудеса! Кудряш! Вот, братец ты мой, пятьдесят лет я каждый день гляжу за Волгу и все наглядеться
не могу.
Кудряш. Хотел, да
не отдал, так это все одно
что ничего.
Не отдаст он меня, он чует носом-то своим,
что я свою голову дешево
не продам. Это он вам страшен-то, а я с ним разговаривать умею.
Кудряш.
Что тут: ой ли! Я грубиян считаюсь; за
что ж он меня держит? Стало быть, я ему нужен. Ну, значит, я его и
не боюсь, а пущай же он меня боится.
Дико́й. Найдешь дело, как захочешь. Раз тебе сказал, два тебе сказал: «
Не смей мне навстречу попадаться»; тебе все неймется! Мало тебе места-то? Куда ни поди, тут ты и есть! Тьфу ты, проклятый!
Что ты, как столб стоишь-то! Тебе говорят аль нет?
Кулигин.
Что у вас, сударь, за дела с ним?
Не поймем мы никак. Охота вам жить у него да брань переносить.
Борис. Батюшку она ведь невзлюбила за то,
что он женился на благородной. По этому-то случаю батюшка с матушкой и жили в Москве. Матушка рассказывала,
что она трех дней
не могла ужиться с родней, уж очень ей дико казалось.
Кулигин. Еще бы
не дико! Уж
что говорить! Большую привычку нужно, сударь, иметь.
Борис. Воспитывали нас родители в Москве хорошо, ничего для нас
не жалели. Меня отдали в Коммерческую академию, а сестру в пансион, да оба вдруг и умерли в холеру; мы с сестрой сиротами и остались. Потом мы слышим,
что и бабушка здесь умерла и оставила завещание, чтобы дядя нам выплатил часть, какую следует, когда мы придем в совершеннолетие, только с условием.
Кулигин. Это значит, сударь,
что вам наследства вашего
не видать никогда.
Борис. Кабы я один, так бы ничего! Я бы бросил все да уехал. А то сестру жаль. Он было и ее выписывал, да матушкины родные
не пустили, написали,
что больна. Какова бы ей здесь жизнь была — и представить страшно.
Кудряш. У него уж такое заведение. У нас никто и пикнуть
не смей о жалованье, изругает на
чем свет стоит. «Ты, говорит, почем знаешь,
что я на уме держу? Нешто ты мою душу можешь знать! А может, я приду в такое расположение,
что тебе пять тысяч дам». Вот ты и поговори с ним! Только еще он во всю свою жизнь ни разу в такое-то расположение
не приходил.
Борис. В том-то и дело, Кулигин,
что никак невозможно. На него и свои-то никак угодить
не могут; а уж где ж мне!
Борис. Эх, Кулигин, больно трудно мне здесь без привычки-то! Все на меня как-то дико смотрят, точно я здесь лишний, точно мешаю им. Обычаев я здешних
не знаю. Я понимаю,
что все это наше русское, родное, а все-таки
не привыкну никак.
Потому
что честным трудом никогда
не заработать нам больше насущного хлеба.
К городничему мужички пришли жаловаться,
что он ни одного из них путем
не разочтет.
Кулигин. Как можно, сударь! Съедят, живого проглотят. Мне уж и так, сударь, за мою болтовню достается; да
не могу, люблю разговор рассыпать! Вот еще про семейную жизнь хотел я вам, сударь, рассказать; да когда-нибудь в другое время. А тоже есть,
что послушать.
Кабанова. Ведь от любви родители и строги-то к вам бывают, от любви вас и бранят-то, все думают добру научить. Ну, а это нынче
не нравится. И пойдут детки-то по людям славить,
что мать ворчунья,
что мать проходу
не дает, со свету сживает. А, сохрани Господи, каким-нибудь словом снохе
не угодить, ну, и пошел разговор,
что свекровь заела совсем.
Кабанова.
Не слыхала, мой друг,
не слыхала, лгать
не хочу. Уж кабы я слышала, я бы с тобой, мой милый, тогда
не так заговорила. (Вздыхает.) Ох, грех тяжкий! Вот долго ли согрешить-то! Разговор близкий сердцу пойдет, ну, и согрешишь, рассердишься. Нет, мой друг, говори,
что хочешь, про меня. Никому
не закажешь говорить: в глаза
не посмеют, так за глаза станут.
Кабанова. Полно, полно,
не божись! Грех! Я уж давно вижу,
что тебе жена милее матери. С тех пор, как женился, я уж от тебя прежней любви
не вижу.
Кабанова. Да во всем, мой друг! Мать,
чего глазами
не увидит, так у нее сердце вещун, она сердцем может чувствовать. Аль жена тебя,
что ли, отводит oт меня, уж
не знаю.
Кабанова. Ты бы, кажется, могла и помолчать, коли тебя
не спрашивают.
Не заступайся, матушка,
не обижу, небось! Ведь он мне тоже сын; ты этого
не забывай!
Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы видели,
что ли, как ты мужа любишь? Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь.
Катерина. Ты про меня, маменька, напрасно это говоришь.
Что при людях,
что без людей, я все одна, ничего я из себя
не доказываю.
Кабанова. Знаю я, знаю,
что вам
не по нутру мои слова, да
что ж делать-то, я вам
не чужая, у меня об вас сердце болит. Я давно вижу,
что вам воли хочется. Ну
что ж, дождетесь, поживете и на воле, когда меня
не будет. Вот уж тогда делайте,
что хотите,
не будет над вами старших. А может, и меня вспомянете.
Варвара. Знай свое дело — молчи, коли уж лучше ничего
не умеешь.
Что стоишь — переминаешься? По глазам вижу,
что у тебя и на уме-то.
Варвара. Известно,
что. К Савелу Прокофьичу хочется, выпить с ним.
Что,
не так,
что ли?
Варвара. За
что ж мне тебя
не любить-то!
Варвара. Я
не понимаю,
что ты говоришь.
Катерина. Я говорю: отчего люди
не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется,
что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь? (Хочет бежать.)
Маменька во мне души
не чаяла, наряжала меня, как куклу, работать
не принуждала;
что хочу, бывало, то и делаю.
Или рано утром в сад уйду, еще только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу, и сама
не знаю, о
чем молюсь и о
чем плачу; так меня и найдут.
И об
чем я молилась тогда,
чего просила,
не знаю; ничего мне
не надобно было, всего у меня было довольно.
Катерина. Нет, я знаю,
что умру. Ох, девушка,
что — то со мной недоброе делается, чудо какое-то! Никогда со мной этого
не было. Что-то во мне такое необыкновенное. Точно я снова жить начинаю, или… уж и
не знаю.
Катерина (берет ее за руку). А вот
что, Варя, быть греху какому-нибудь! Такой на меня страх, такой-то на меня страх! Точно я стою над пропастью и меня кто-то туда толкает, а удержаться мне
не за
что. (Хватается за голову рукой.)
Катерина. Ах, Варя, грех у меня на уме! Сколько я, бедная, плакала,
чего уж я над собой
не делала!
Не уйти мне от этого греха. Никуда
не уйти. Ведь это нехорошо, ведь это страшный грех, Варенька,
что я другого люблю?
Катерина.
Что же мне делать! Сил моих
не хватает. Куда мне деваться; я от тоски что-нибудь сделаю над собой!
Катерина. Нет, нет,
не надо!
Что ты!
Что ты! Сохрани Господи!
Катерина. Если я с ним хоть раз увижусь, я убегу из дому, я уж
не пойду домой ни за
что на свете.
Что смеетесь!
Не радуйтесь! (Стучит палкой.) Все в огне гореть будете неугасимом. Все в смоле будете кипеть неутолимой! (Уходя.) Вон, вон куда красота-то ведет! (Уходит.)
Варвара. Да ведь уж коли
чему быть, так и дома
не спрячешься.
Варвара. Я и
не знала,
что ты так грозы боишься. Я вот
не боюсь.
Катерина. Как, девушка,
не бояться! Всякий должен бояться.
Не то страшно,
что убьет тебя, а то,
что смерть тебя вдруг застанет, как ты есть, со всеми твоими грехами, со всеми помыслами лукавыми. Мне умереть
не страшно, а как я подумаю,
что вот вдруг я явлюсь перед Богом такая, какая я здесь с тобой, после этого разговору-то, вот
что страшно.
Что у меня на уме-то! Какой грех-то! страшно вымолвить!
А вы, девушка, за убогой-то присматривайте,
не стянула б
чего.
Глаша. Кто вас разберет, все вы друг на друга клеплете,
что вам ладно-то
не живется? Уж у нас ли, кажется, вам, странным,
не житье, а вы все ссоритесь да перекоряетесь; греха-то вы
не боитесь.
Феклуша. Это, матушка, враг-то из ненависти на нас,
что жизнь такую праведную ведем. А я, милая девушка,
не вздорная, за мной этого греха нет. Один грех за мной есть точно; я сама знаю,
что есть. Сладко поесть люблю. Ну, так
что ж! По немощи моей Господь посылает.
Феклуша. За неверность. Пойду я, милая девушка, по купечеству поброжу:
не будет ли
чего на бедность. Прощай покудова!
Вот еще какие земли есть! Каких-то, каких-то чудес на свете нет! А мы тут сидим, ничего
не знаем. Еще хорошо,
что добрые люди есть; нет-нет да и услышишь,
что на белом свету делается; а то бы так дураками и померли.
Катерина. Такая уж я зародилась горячая! Я еще лет шести была,
не больше, так
что сделала! Обидели меня чем-то дома, а дело было к вечеру, уж темно, я выбежала на Волгу, села в лодку, да и отпихнула ее от берега. На другое утро уж нашли, верст за десять!
Варвара.
Что же ты? Неужто
не любила никого?
Варвара. Нет,
не любишь. Коли жалко, так
не любишь. Да и
не за
что, надо правду сказать. И напрасно ты от меня скрываешься! Давно уж я заметила,
что ты любишь одного человека.
Катерина.
Не жалеешь ты меня ничего! Говоришь:
не думай, а сама напоминаешь. Разве я хочу об нем думать; да
что делать, коли из головы нейдет. Об
чем ни задумаю, а он так и стоит перед глазами. И хочу себя переломить, да
не могу никак. Знаешь ли ты, меня нынче ночью опять враг смущал. Ведь я было из дому ушла.