Неточные совпадения
Кудряш. Вчетвером этак, впятером в переулке где-нибудь поговорили бы с ним с глазу на глаз,
так он бы шелковый сделался. А про нашу науку-то и
не пикнул бы никому, только бы ходил да оглядывался.
Кудряш. Хотел, да
не отдал,
так это все одно что ничего.
Не отдаст он меня, он чует носом-то своим, что я свою голову дешево
не продам. Это он вам страшен-то, а я с ним разговаривать умею.
Борис. Да нет, этого мало, Кулигин! Он прежде наломается над нами, наругается всячески, как его душе угодно, а кончит все-таки тем, что
не даст ничего или
так, какую-нибудь малость. Да еще станет рассказывать, что из милости дал, что и этого бы
не следовало.
Борис. Кабы я один,
так бы ничего! Я бы бросил все да уехал. А то сестру жаль. Он было и ее выписывал, да матушкины родные
не пустили, написали, что больна. Какова бы ей здесь жизнь была — и представить страшно.
Кудряш. У него уж
такое заведение. У нас никто и пикнуть
не смей о жалованье, изругает на чем свет стоит. «Ты, говорит, почем знаешь, что я на уме держу? Нешто ты мою душу можешь знать! А может, я приду в
такое расположение, что тебе пять тысяч дам». Вот ты и поговори с ним! Только еще он во всю свою жизнь ни разу в такое-то расположение
не приходил.
Кудряш. Да нешто убережешься! Попал на базар, вот и конец! Всех мужиков переругает. Хоть в убыток проси, без брани все-таки
не отойдет. А потом и пошел на весь день.
Борис. А вот беда-то, когда его обидит
такой человек, которого он обругать
не смеет; тут уж домашние держись!
Борис. Эх, Кулигин, больно трудно мне здесь без привычки-то! Все на меня как-то дико смотрят, точно я здесь лишний, точно мешаю им. Обычаев я здешних
не знаю. Я понимаю, что все это наше русское, родное, а все-таки
не привыкну никак.
Кулигин. Как можно, сударь! Съедят, живого проглотят. Мне уж и
так, сударь, за мою болтовню достается; да
не могу, люблю разговор рассыпать! Вот еще про семейную жизнь хотел я вам, сударь, рассказать; да когда-нибудь в другое время. А тоже есть, что послушать.
Кабанова. Да во всем, мой друг! Мать, чего глазами
не увидит,
так у нее сердце вещун, она сердцем может чувствовать. Аль жена тебя, что ли, отводит oт меня, уж
не знаю.
Кабанова. Ты бы, кажется, могла и помолчать, коли тебя
не спрашивают.
Не заступайся, матушка,
не обижу, небось! Ведь он мне тоже сын; ты этого
не забывай! Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы видели, что ли, как ты мужа любишь?
Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь.
Кабанова. Да я об тебе и говорить
не хотела; а
так, к слову пришлось.
Кабанова.
Так променяешь ты жену на мать? Ни в жизнь я этому
не поверю.
Кабанов. Думайте, как хотите, на все есть ваша воля; только я
не знаю, что я за несчастный
такой человек на свет рожден, что
не могу вам угодить ничем.
Да уж коли ты
такие дурацкие мысли в голове держишь, ты бы при ней-то, по крайней мере,
не болтал да при сестре, при девке; ей тоже замуж идти: этак она твоей болтовни наслушается,
так после муж-то нам спасибо скажет за науку.
Кабанова.
Так, по-твоему, нужно все лаской с женой? Уж и
не прикрикнуть на нее и
не пригрозить?
Катерина. Я говорю: отчего люди
не летают
так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе,
так тебя и тянет лететь. Вот
так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь? (Хочет бежать.)
Или рано утром в сад уйду, еще только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу, и сама
не знаю, о чем молюсь и о чем плачу;
так меня и найдут.
Катерина. Нет, я знаю, что умру. Ох, девушка, что — то со мной недоброе делается, чудо какое-то! Никогда со мной этого
не было. Что-то во мне
такое необыкновенное. Точно я снова жить начинаю, или… уж и
не знаю.
Катерина (берет ее за руку). А вот что, Варя, быть греху какому-нибудь!
Такой на меня страх, такой-то на меня страх! Точно я стою над пропастью и меня кто-то туда толкает, а удержаться мне
не за что. (Хватается за голову рукой.)
Языком лепечу слова, а на уме совсем
не то: точно мне лукавый в уши шепчет, да все про
такие дела нехорошие.
Ночью, Варя,
не спится мне, все мерещится шепот какой-то: кто-то
так ласково говорит со мной, точно голубит меня, точно голубь воркует.
Уж
не снятся мне, Варя, как прежде, райские деревья да горы; а точно меня кто-то обнимает
так горячо-горячо, и ведет меня куда-то, и я иду за ним, иду…
Варвара. Да ведь уж коли чему быть,
так и дома
не спрячешься.
Варвара. Я и
не знала, что ты
так грозы боишься. Я вот
не боюсь.
Катерина. Как, девушка,
не бояться! Всякий должен бояться.
Не то страшно, что убьет тебя, а то, что смерть тебя вдруг застанет, как ты есть, со всеми твоими грехами, со всеми помыслами лукавыми. Мне умереть
не страшно, а как я подумаю, что вот вдруг я явлюсь перед Богом
такая, какая я здесь с тобой, после этого разговору-то, вот что страшно. Что у меня на уме-то! Какой грех-то! страшно вымолвить!
Феклуша. Это, матушка, враг-то из ненависти на нас, что жизнь
такую праведную ведем. А я, милая девушка,
не вздорная, за мной этого греха нет. Один грех за мной есть точно; я сама знаю, что есть. Сладко поесть люблю. Ну,
так что ж! По немощи моей Господь посылает.
И
не могут они, милая, ни одного дела рассудить праведно,
такой уж им предел положен.
Вот еще какие земли есть! Каких-то, каких-то чудес на свете нет! А мы тут сидим, ничего
не знаем. Еще хорошо, что добрые люди есть; нет-нет да и услышишь, что на белом свету делается; а то бы
так дураками и померли.
Катерина.
Такая уж я зародилась горячая! Я еще лет шести была,
не больше,
так что сделала! Обидели меня чем-то дома, а дело было к вечеру, уж темно, я выбежала на Волгу, села в лодку, да и отпихнула ее от берега. На другое утро уж нашли, верст за десять!
Варвара. Нет,
не любишь. Коли жалко,
так не любишь. Да и
не за что, надо правду сказать. И напрасно ты от меня скрываешься! Давно уж я заметила, что ты любишь одного человека.
Варвара. Ну, а ведь без этого нельзя; ты вспомни, где ты живешь! У нас весь дом на том держится. И я
не обманщица была, да выучилась, когда нужно стало. Я вчера гуляла,
так его видела, говорила с ним.
Катерина.
Не жалеешь ты меня ничего! Говоришь:
не думай, а сама напоминаешь. Разве я хочу об нем думать; да что делать, коли из головы нейдет. Об чем ни задумаю, а он
так и стоит перед глазами. И хочу себя переломить, да
не могу никак. Знаешь ли ты, меня нынче ночью опять враг смущал. Ведь я было из дому ушла.
Катерина.
Не хочу я
так. Да и что хорошего! Уж я лучше буду терпеть, пока терпится.
Катерина. Эх, Варя,
не знаешь ты моего характеру! Конечно,
не дай Бог этому случиться! А уж коли очень мне здесь опостынет,
так не удержат меня никакой силой. В окно выброшусь, в Волгу кинусь.
Не хочу здесь жить,
так не стану, хоть ты меня режь!
Кабанов. Да
не разлюбил; а с этакой-то неволи от какой хочешь красавицы жены убежишь! Ты подумай то: какой ни на есть, а я все-таки мужчина, всю-то жизнь вот этак жить, как ты видишь,
так убежишь и от жены. Да как знаю я теперича, что недели две никакой грозы надо мной
не будет, кандалов этих на ногах нет,
так до жены ли мне?
Кабанов.
Не разберу я тебя, Катя! То от тебя слова
не добьешься,
не то что ласки, а то
так сама лезешь.
Кабанова. Хитрость-то
не великая. Кабы любила,
так бы выучилась. Коли порядком
не умеешь, ты хоть бы пример-то этот сделала; все-таки пристойнее; а то, видно, на словах только. Ну, я Богу молиться пойду;
не мешайте мне.
Варвара (покрывает голову платком перед зеркалом). Я теперь гулять пойду; а ужо нам Глаша постелет постели в саду, маменька позволила. В саду, за малиной, есть калитка, ее маменька запирает на замок, а ключ прячет. Я его унесла, а ей подложила другой, чтоб
не заметила. На вот, может быть, понадобится. (Подает ключ.) Если увижу,
так скажу, чтоб приходил к калитке.
Да хоть и поговорю-то,
так все
не беда!
Да, может,
такого и случая-то еще во всю жизнь
не выдет.
Феклуша. А я, мaтушка,
так своими глазами видела. Конечно, другие от суеты
не видят ничего,
так он им машиной показывается, они машиной и называют, а я видела, как он лапами-то вот
так (растопыривает пальцы) делает. Hу, и стон, которые люди хорошей жизни,
так слышат.
Кабанова. Назвать-то всячески можно, пожалуй, хоть машиной назови; народ-то глуп, будет всему верить. А меня хоть ты золотом осыпь,
так я
не поеду.
Оттого-то они
так и бегают, оттого и женщины-то у них все
такие худые, тела-то никак
не нагуляют, да как будто они что потеряли, либо чего ищут: в лице печаль, даже жалко.
Кабанова. Коли ты за делом,
так не ори, а говори толком.
Дико́й. Понимаю я это; да что ж ты мне прикажешь с собой делать, когда у меня сердце
такое! Ведь уж знаю, что надо отдать, а все добром
не могу. Друг ты мне, и я тебе должен отдать, а приди ты у меня просить — обругаю. Я отдам, отдам, а обругаю. Потому только заикнись мне о деньгах, у меня всю нутренную разжигать станет; всю нутренную вот разжигает, да и только; ну, и в те поры ни за что обругаю человека.
Согрешил-таки: изругал,
так изругал, что лучше требовать нельзя, чуть
не прибил.
Дико́й. Ну, что ж
такое? Кому своего добра
не жалко!
Глаша. Никак, Борис Григорьич идет. Уж
не за дядей ли? Аль
так гуляет? Должно,
так гуляет.
Ограбить сирот, родственников, племянников, заколотить домашних
так, чтобы ни об чем, что он там творит, пикнуть
не смели.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но в них
не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух // И
так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
За что ж виновнее Татьяна? // За то ль, что в милой простоте // Она
не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что
так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?