Силан. Хоть и в острог, все то же будет. Так
вот же тебе… (Решительно). Знать не знаю… что меня, старика, пужать выдумал!
Неточные совпадения
Силам. Ну, кому
же возможно, сам посуди! В чулки прячешь, — так
вот ты чулки-то и допроси хорошенько!
Наркис.
Вот еще, очень нужно! Мне какое дело! Стану я для тебя голову ломать, как
же! Думают-то петухи индейские. Я весь век прожил не думавши; а как сейчас что в голову придет,
вот и конец.
Параша. Ты б стыдилась об Наркисе-то и поминать. Матрена. Так
вот нет
же…
Параша. Ну,
вот молодец! (Васе). Вася, когда
же?
Матрена. Так
вот я испугалась, как
же! Тебе только с бабами и драться! Велика беда, что я тебя скорпионом назвала. Вашего брата, как ни назови, только хлебом накорми!
Силан. Кто
же тебя…
Вот поди ж ты! То ты бранишься, что плохо стерегу! Ну,
вот я… что ж: что силы было — страсть, как устал. Ишь ты какой здоровый!
Вот ты опять… а нешто я виноват, что темно.
Курослепов. Ну, ищи! Найдешь, ты будешь прав, а я виноват. А мы
вот сдадим его в некруты за общество, они
же теперь с отцом расстроились, значит, он так шатается, не при деле —
вот и весь конец. На той
же неделе сдадим, а покуда пусть посидит в арестантской за подозрение!
Вася. Да это ты верно.
Вот еще мне забота: что Параша скажет, коли я у Хлынова запевалой останусь! Э, да что мне на людей смотреть! Коли любит, так и думай по-моему. Как мне лучше. А то, что слезы-то заводить. Своя-то рубашка к телу ближе. Так, что ли, дядюшка Аристарх? Ох, да какой
же я у вас ухорский песельник буду.
Аристарх (Хлынову). Ну, что, доволен ты? Нет худа без добра.
Вот нынче
же все это городничему я и объясню, чтоб за него, за плута, невинные люди не страдали.
Силан. А то что
же? Заведен порядок, не менять его стать. Ну, значит, суди сама, ежели кто падок. Да
вот он, Наркис-то. (Отходит от Матрены и потом уходит за ворота).
— А
вот же поймал, нарочно поймал! — отвечал Ноздрев. — Теперь я поведу тебя посмотреть, — продолжал он, обращаясь к Чичикову, — границу, где оканчивается моя земля.
— Да ведь
вот же и тебя не знал, а ведь знаю же теперь всю. Всю в одну минуту узнал. Ты, Лиза, хоть и боишься смерти, а, должно быть, гордая, смелая, мужественная. Лучше меня, гораздо лучше меня! Я тебя ужасно люблю, Лиза. Ах, Лиза! Пусть приходит, когда надо, смерть, а пока жить, жить! О той несчастной пожалеем, а жизнь все-таки благословим, так ли? Так ли? У меня есть «идея», Лиза. Лиза, ты ведь знаешь, что Версилов отказался от наследства?
Иной шутник скажет, пожалуй, что все равно дитя вырастет и успеет нагрешить, но
вот же он не вырос, его восьмилетнего затравили собаками.
— Осел! подлец! убил! зарезал!
Вот же тебе! — муж получил пощечину. — Вот же тебе! — другая пощечина. — Вот как тебя надобно учить, дурака! — Она схватила его за волоса и начала таскать. Урок продолжался немало времени, потому что Сторешников, после длинных пауз и назиданий матери, вбежавший в комнату, застал Марью Алексевну еще в полном жару преподавания.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да
вот тогда вы дали двести, то есть не двести, а четыреста, — я не хочу воспользоваться вашею ошибкою; — так, пожалуй, и теперь столько
же, чтобы уже ровно было восемьсот.
Аммос Федорович. А
вот я их сегодня
же велю всех забрать на кухню. Хотите, приходите обедать.
Анна Андреевна.
Вот хорошо! а у меня глаза разве не темные? самые темные. Какой вздор говорит! Как
же не темные, когда я и гадаю про себя всегда на трефовую даму?
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то
же время говорит про себя.)А
вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в это время дверь обрывается и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Мишка. Да для вас, дядюшка, еще ничего не готово. Простова блюда вы не будете кушать, а
вот как барин ваш сядет за стол, так и вам того
же кушанья отпустят.