Кнуров. А Робинзон, господа, лишний. Потешились, и будет. Напьется он там до звериного образа —
что хорошего! Эта прогулка дело серьезное, он нам совсем не компания. (Указывая в дверь.) Вон он как к коньяку-то прильнул.
Неточные совпадения
Кнуров. Похвально,
хорошим купцом будете. А все-таки вы с ней гораздо ближе,
чем другие.
Лариса.
Что ж, может быть, и цыганский табор; только в нем было по крайней мере весело. Сумеете ли вы дать мне что-нибудь
лучше этого табора?
Лариса. Потому
что сравнение не будет в вашу пользу. Сами по себе вы что-нибудь значите: вы
хороший, честный человек, но от сравнения с Сергеем Сергеичем вы теряете все.
Какие вещи — рублей пятьсот стоят. «Положите, говорит, завтра поутру в ее комнату и не говорите, от кого». А ведь знает, плутишка,
что я не утерплю — скажу. Я его просила посидеть, не остался; с каким-то иностранцем ездит, город ему показывает. Да ведь шут он, у него не разберешь, нарочно он или вправду. «Надо, говорит, этому иностранцу все замечательные трактирные заведения показать!» Хотел к нам привезти этого иностранца. (Взглянув в окно.) А вот и Мокий Парменыч! Не выходи, я
лучше одна с ним потолкую.
Кнуров. Вы можете мне сказать,
что она еще и замуж-то не вышла,
что еще очень далеко то время, когда она может разойтись с мужем. Да, пожалуй, может быть,
что и очень далеко, а ведь, может быть,
что и очень близко. Так
лучше предупредить вас, чтоб вы еще не сделали какой-нибудь ошибки, чтоб знали,
что я для Ларисы Дмитриевны ничего не пожалею…
Что вы улыбаетесь?
Кнуров (отдает коробочку). Ну, это пустяки, есть дела поважнее. Вам нужно сделать для Ларисы Дмитриевны
хороший гардероб, то есть мало сказать
хороший — очень
хороший. Подвенечное платье, ну, и все там,
что следует.
Кнуров.
Что тут ценить! Пустое дело! Триста рублей это стоит. (Достает из бумажника деньги и отдает Огудаловой.) До свиданья! Я пойду еще побродить… Я нынче на
хороший обед рассчитываю. За обедом увидимся. (Идет к двери.)
Огудалова. Ну,
что уж! Такие ль хорошие-то бывают!
Лариса. Все-таки
лучше,
чем здесь. Я по крайней мере душой отдохну.
Огудалова. Эко страшное слово сказала: «унижаться»! Испугать,
что ли, меня вздумала? Мы люди бедные, нам унижаться-то всю жизнь. Так уж
лучше унижаться смолоду, чтоб потом пожить по-человечески.
Огудалова. Да об
чем с ним разговаривать? Koли он
хороший повар, так учить его не надо.
Робинзон. Пьян! Разве я на это жалуюсь когда-нибудь? Кабы пьян, это бы прелесть
что такое —
лучше бы и желать ничего нельзя. Я с этим добрым намерением ехал сюда, да с этим намерением и на свете живу. Это цель моей жизни.
Робинзон. Превосходно! Живу в свое удовольствие и притом в долг, на твой счет.
Что может быть
лучше!
Вожеватов. Ну, завтра так завтра. Послушай, вот
что: поезжай
лучше ты один, я тебе прогоны выдам взад и вперед.
Я подошел к окну и посмотрел в щель ставня: бледный, он лежал на полу, держа в правой руке пистолет; окровавленная шашка лежала возле него. Выразительные глаза его страшно вращались кругом; порою он вздрагивал и хватал себя за голову, как будто неясно припоминая вчерашнее. Я не прочел большой решимости в этом беспокойном взгляде и сказал майору, что напрасно он не велит выломать дверь и броситься туда казакам, потому
что лучше это сделать теперь, нежели после, когда он совсем опомнится.
Дуня увидела наконец, что трудно лгать и выдумывать, и пришла к окончательному заключению,
что лучше уж совершенно молчать об известных пунктах; но все более и более становилось ясно до очевидности, что бедная мать подозревает что-то ужасное.
Баснь эту лишним я почёл бы толковать; // Но ка́к здесь к слову не сказать, //
Что лучше верного держаться, // Чем за обманчивой надеждою гоняться? // Найдётся тысячу несчастных от неё // На одного, кто не был ей обманут, // А мне, что́ говорить ни станут, // Я буду всё твердить своё: // Что́ впереди — бог весть; а что моё — моё!
Неточные совпадения
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как
похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
«Онегин, я тогда моложе, // Я
лучше, кажется, была, // И я любила вас; и
что же? //
Что в сердце вашем я нашла? // Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас // Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо мной. // Я благодарна всей душой…
«Пропущенные строфы подавали неоднократно повод к порицанию и насмешкам (впрочем, весьма справедливым и остроумным). Автор чистосердечно признается,
что он выпустил из своего романа целую главу, в коей описано было путешествие Онегина по России. От него зависело означить сию выпущенную главу точками или цифром; но во избежание соблазна решился он
лучше выставить вместо девятого нумера осьмой над последней главою Евгения Онегина и пожертвовать одною из окончательных строф:
Становилося как-то льготно, и думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «Ну,
что тут
хорошего, — думал Платонов, — в этой заунывной песне? от ней еще большая тоска находит на душу».
— Могу сказать,
что получите первейшего сорта,
лучше которого <нет> в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил с другого конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!