Неточные совпадения
От устья Оки до Саратова и дальше вниз правая сторона Волги «Горами» зовется. Начинаются горы еще над Окой, выше Мурома, тянутся до Нижнего, а потом вниз по Волге. И
чем дальше, тем выше они. Редко горы перемежаются — там
только, где с правого бока река в Волгу пала. А таких рек немного.
В лесах за Волгой бедняков, какие живут на Горах, навряд найти, зато и заволжским тысячникам далеко до нагорных богачей.
Только эти богачи для бедного люда не в пример тяжелей,
чем заволжские тысячники. Лесной народ добродушней, проще, а нагорному пальца в рот не клади. Нагорный богач норовит из осмины четвертину вытянуть, из блохи голенище скроить.
Много годов работал, богатства смолою не нажил и вдруг сразу так разбогател,
что не
только с муромскими, с любым московским купцом в версту мог стать.
Мрачен, грозен, властен стал с другими, скуп, суров, неподступен для всех подначальных. С утра до ночи черною, хмарою тучей ходил, но как
только взглянет на отца веселыми синенькими глазками Дуня — он тотчас просияет, и тут проси у него
что хочешь.
Ничем не оскорблялась Ольга Панфиловна, кроме
только одного: ежели кто усомнится в ее «благородстве», ежели скажет кто,
что чин губернского секретаря не важен.
Вот тебе хорошо, Сергевнушка, живешь безо всякой заботы, на всем на готовом, все у тебя есть,
чего только душеньке угодно, а вспомни-ка прежне-то время, как с маткой у нас в слободе проживала.
Вот уж истинна-то правда,
что в сиротстве жить —
только слезы лить, все-то обидеть сироту хотят, поклепы несут на нее да напраслины, а напраслина-то ведь,
что уголь: не обожжет, так запачкает…
Разница между ними в том
только была,
что благородная приживалка водилась с одними благородными, с купцами да с достаточными людьми из мещанства, а Анисья Терентьевна с чиновными людьми вовсе не зналась, держась
только купечества да мещанства…
Потому Красноглазихе в старообрядских домах и было больше доверия,
чем прощелыге Ольге Панфиловне,
что, ходя по раскольникам из-за подарков, прикидывалась верующею в «спасительность старенькой веры» и уверяла,
что только по своему благородству не может открыто войти в «ограду спасения» и потому и живет «никодимски».
Хоть Марко Данилыч был по поповщине, однако ж Анисья Терентьевна сильно надеялась,
что, как
только подрастет у него Дуня, он позовет ее обучать дочку грамоте.
—
Что ты,
что ты, сударыня!.. Окстись! Опомнись! — вскликнула громко Анисья Терентьевна. — Как возможно
только помыслить преставлять старину?.. После того скажешь, пожалуй: «Не все ль де едино,
что в два,
что в три перста креститься!..»
Отроковице, по Василию Великому, «не дерзкой быти на смех», а она у вас
только и дела,
что гогочет, «стыдением украшатися» надобно, а она язык мне высунула, «долу зрение имети» подобает, а она, ровно коза, лупит глаза во все стороны…
Теперь у всех
только и речи,
что про вас да про Дунюшкино ученье…
Только на самое себя сплеток не плетет, а то на всех, на всех,
что ни есть на свете людей…
— Ну нет, Марко Данилыч, за это я взяться не могу, сама мало обучена, — возразила Дарья Сергевна. — Конечно,
что знаю, все передам Дунюшке,
только этого будет ей мало… Она же девочка острая, разумная, не по годам понятливая — через год либо через полтора сама будет знать все,
что знаю я, — тогда-то
что ж у нас будет?
— Это еще не беда, — заметил Смолокуров. — Разница меж нами не великая — та же стара вера,
что у них,
что у нас. Попов
только нет у них, так ведь и у нас были да сплыли.
Только такие советы не отецким дочерям, не богатым девицам внушаются, а сироткам,
что с малолетства призрены в обители Христа ради.
—
Чего тут раздумывать? — нетерпеливо вскликнул Марко Данилыч. — Сама же ты, матушка, не раз говорила,
что у вас девичья учьбá идет по-хорошему… А у меня
только и заботы, чтобы Дуня, как вырастет, была б не хуже людей… Нет, уж ты, матушка, речами у меня не отлынивай, а лучше посоветуй со мной.
— Так я и отпишу к матушке, — молвила Макрина. — Приготовилась бы принять дорогую гостейку.
Только вот
что меня сокрушает, Марко Данилыч. Жить-то у нас где будет ваша Дунюшка? Келий-то таких нет. Сказывала я вам намедни,
что в игуменьиной стае тесновато будет ей, а в других кельях еще теснее, да и не понравится вам — не больно приборно… А она, голубушка, вон к каким хоромам приобыкла… Больно уж ей у нас после такого приволья не покажется.
— Разве
что так, — молвила Макрина. — Не знаю
только, какое будет на то решение матушки. Завтра же напишу ей.
Одного
только для живущих девиц у нас не полагается — платьица бы немецким покроем не шили да головку бы завсегда покровенну имели, хоть бы маленьким платочком повязывались, потому
что так по Писанию.
А полюбили ее не
только в чаянии богатых подарков от Марка Данилыча, а за то больше,
что Дуня была такая добрая, такая умница, такая до всех ласковая.
Все одна да одна,
только и свету в окошке,
что Дарья Сергевна.
Думал он,
что Смолокуров вспрыгнет до потолка от радости, вышло не то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря,
что дочь у него еще молода, про женихов ей рано и думать, да если бы была и постарше, так он бы ее за дворянина не выдал, а
только за своего брата купца, с хорошим капиталом.
Несмотря на уверенья Дуни,
что никакой боли она не чувствует,
что только в духоте у нее голова закружилась, Марко Данилыч хотел было за лекарем посылать, но Дарья Сергевна уговорила оставить больную в покое до у́тра, а там посмотреть,
что надо будет делать.
— С порядочным, — кивнув вбок головой, слегка наморщив верхнюю губу, сказал Смолокуров. — По тамошним местам он будет из первых. До Сапожниковых далеко, а деньги тоже водятся. Это как-то они, человек с десяток, складчи́ну было сделали да на складочны деньги стеариновый завод завели. Не пошло. Одни
только пустые затеи. Другие-то,
что с Зиновьем Алексеичем в до́лях были, хошь кошель через плечо вешай, а он ничего, ровно блоха его укусила.
Опять же рыбу, как ни посоли, всю съедят, товар на руках не останется; серому человеку та
только рыба и лакома,
что хорошо доспела, маленько, значит, пованивает.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по тому, сколь велик привоз. На караван ездят
только те, кому дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто не поедет — это не чай,
что горами навален вдоль Сибирской пристани.
Молчит хозяин, молчат и гребцы, знают они,
что без нужного дела заводить разговоры с Марком Данилычем —
только прогневлять его.
— Помилосердуй, Василий Фадеич, — слезно молил он, стоя на пороге у притолоки. — Плат бумажный дам на придачу. Больше, ей-Богу, нет у меня ничего… И рад бы
что дать, да нечего, родной… При случае встретились бы где, угостил бы я тебя и деньжонок аль чего-нибудь еще дал бы… Мне бы
только на волю-то выйти, тотчас раздобудусь деньгами. У меня тут купцы знакомые на ярманке есть, седни же найду работу… Не оставь, Василий Фадеич, Христом Богом прошу тебя.
— Знать-то знает… как не знать…
Только, право, не придумаю, как бы это сделать… — задумался приказчик. — Ну, была не была! — вскликнул он, еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Так уж и быть, избавлю тебя, потому знаю,
что человек ты добрый — языком
только горазд лишнее болтать. Вот хоть сегодняшнее взять — ну какой черт совал тебя первым к нему лезть?
Стоят на месте бурлаки, понурив думные головы. Дело, куда ни верни, со всех сторон никуда не годится. Ни линьков, ни великих убытков никак не избыть. Кто-то сказал,
что приказчик
только ломается, а ежели поклониться ему полтиной с души, пожалуй, упросит хозяина.
—
Чего еще? — с досадой крикнул приказчик. — Мешаете
только! Делом заняться нельзя с вами, буянами.
— Да, — продолжал Смолокуров, — этот тюлень теперича самое последнее дело. Не рад,
что и польстился на такую дрянь — всего
только третий год стал им займоваться… Смолоду у меня не лежало сердце к этому промыслу. Знаешь ведь,
что от этого от самого тюленя брательнику моему, царство ему небесное, кончина приключилась: в море потоп…
— Как тебе сказать?.. — молвил Марко Данилыч. — Бывает, и курица петухом поет, бывает, и свинья кашлит. Может, чудом каким и найдет покупателей…
Только навряд… Да у тебя векселя,
что ли, на него есть?
Самоквасов с радостью согласился. Об одном
только просил — не мешали бы ему и ни в
чем не спорили. Согласились на то Смолокуров с Дорониным.
Не со вчерашнего дня знают они,
что, стоит
только купецкой молодежи раскуражиться, кучами полетят на ноты разноцветные бумажки…
Степенной походкой вошел Марко Данилыч, слегка отстранив от себя ярославцев, хотевших было с его степенства верхнюю одежу снять. Медленными шагами прошел он в «дворянскую» — так назывались в каждом макарьевском трактире особые комнаты, где было прибрано почище,
чем в остальных. Туда не всякого пускали, а
только по выбору.
—
Что ж из того?.. — ответил Орошин. — Все-таки рыбно решенье о ту пору будет покончено. Тогда, хочешь не хочешь, продавай по той цене, каку ты нашему брату установишь… Так-то, сударь, Марко Данилыч!.. Мы теперича все тобой
только и дышим… Какие цены ни установишь, поневоле тех будем держаться… Вся Гребновская у тебя теперь под рукой…
— Народец-от здесь продувной! — поднимаясь с места, сказал Веденеев. — Того и норовят, чтобы как-нибудь поднадуть кого… Не посмотреть за ними, такую тебе стерлядь сготовят,
что только выплюнуть… Схожу-ка я сам да выберу стерлядей и ножом их для приметы пристукну. Дело-то будет вернее…
—
Что этого гаду развелось ноне на ярманке! — заворчал Орошин. — Бренчат, еретицы, воют себе по-собачьему — дела
только делать мешают. В какой трактир ни зайди, ни в едином от этих шутовок спокою нет.
— Пустовать баржа не пустует, а все едино,
что ее нет, — ответил Марко Данилыч. — Товарец такой у меня стоит,
что только в Оку покидать.
— Вы, Онисим Самойлыч, должно быть, так о себе представляете,
что почта из Питера
только для вас одних ходит, — лукаво прищурив глаза, с язвительной усмешкой сказал Веденеев.
Тем еще много досаждал всем Орошин,
что года по четыре сряду всю рыбу у Макарья скупал, барыши в карман клал богатые, а другим оставлял
только объедышки.
Здесь ярманка так просто чудо.
Одна лишь
только в ней беда —
Что к нам не жалуют покуда
С карманом толстым господа!..
Насилу выбрались рыбники. Но не отъехали они от трактира и ста саженей, как вдруг смолкли шумные клики. Тихо… Ярманка дремлет. Лишь издали от тех мест, где театры, трактиры и разные увеселительные заведения, доносятся глухие, нестройные звуки, или вдруг откуда-нибудь раздастся пьяный крик: «Караул!..» А ближе
только и слышнá тоскливая песня караульщика-татарина,
что всю ночь напролет просидит на полу галереи возле хозяйской лавки с длинной дубиной в руках.
— Только-то? — слегка прищурясь и зорко поглядев на приятеля, протяжно и с лукавой усмешкой проговорил Марко Данилыч. — А я думал,
что у тебя с ним какие дела зачинаются.
— Еще столько же наберется, может, и побольше, — сказал Зиновий Алексеич. — К слову ведь
только говорится,
что весь капитал засадил. Всего-то не засаживал… Как же это возможно?
— Постой, погоди! — спешно перебил Смолокуров. — Денек-другой подожди, не езди к Орошину… Может, я сам тебе это дельце облажу… Дай
только сроку…
Только уж наперед тебе говорю —
что тут ни делай, каких штук ни выкидывай — а без убытков не обойтись. По рублю по двадцати копеек и думать нечего взять.
И как
только заслышал,
что в Питере сведали, куда пятаки да гривны идут, сразу зашабашил, не поставив во грех надуть благочестивого грека.
Неточные совпадения
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, //
Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, // Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для того, // Чтоб
только слышали его).
— Да
что ж, барин, делать, время-то такое; кнута не видишь, такая потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку,
что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут
только заметил он,
что Селифан подгулял.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в
чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Достаточно сказать
только,
что есть в одном городе глупый человек, это уже и личность; вдруг выскочит господин почтенной наружности и закричит: «Ведь я тоже человек, стало быть, я тоже глуп», — словом, вмиг смекнет, в
чем дело.