Неточные совпадения
— Родитель помер в одночасье!.. Брат в море потонул!.. Она, в
таких молодых годах, померла!.. Господи! Ты, по Писанию, мстишь до седьмого колена!.. Но ты
ведь, Господи, и милостив!.. Излей на меня всю ярость свою, но Дуню мою сохрани, Дуню помилуй!..
— Я
ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От меня, мать моя, слава Богу, сплеток никаких не выходит… Смерть не люблю пустяков говорить…
так только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы тебе людские речи да иной раз, сударыня моя, маленько и остеречься.
Вот уж истинна-то правда, что в сиротстве жить — только слезы лить, все-то обидеть сироту хотят, поклепы несут на нее да напраслины, а напраслина-то
ведь, что уголь: не обожжет,
так запачкает…
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять же надо
ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли
так? А?
Ведь жалеючи вас, моя болезная,
так говорю.
Разговаривая
так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать, не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело только расстаться с ней на несколько лет… «А впрочем, — подумал он, — и без того
ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето в отъезде, по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
— Да
ведь кто пьет кофей, тот ков на Христа строит, — усмехнулся Марко Данилыч. —
Так, что ли, у вас говорится?
— Да
ведь я без дела здесь, Марко Данилыч,
так попу́сту проживаю. Покамест не отделен, делов своих у меня нет, и за чужими напоследях что-то неохота и время-то терять.
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и в малом потакать не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон.
Ведь мало бы еще,
так вы бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами…
Так доймет, что до гроба жизни будете нонешний день поминать…
— Сказано
ведь вам;
так нет, лезут!
— Нет, уж ты сделай
такую милость, возьми три четвертухи, пожалей нас, родимый,
ведь кровь свою отдаем — ты это подумай, — умолял дядя Архип.
— Да, оно так-то
так, что про это говорить. Вестимо, больше потерпишь, да уж ты помилосердуй, заставь за себя Бога молить…
Ведь ты наша заступа, на тебя наша надежа — как Бог,
так и ты. Сделай милость, пожалей нас, Василий Фадеич, — слезно умолял дядя Архип приказчика.
— Да, — продолжал Смолокуров, — этот тюлень теперича самое последнее дело. Не рад, что и польстился на
такую дрянь — всего только третий год стал им займоваться… Смолоду у меня не лежало сердце к этому промыслу. Знаешь
ведь, что от этого от самого тюленя брательнику моему, царство ему небесное, кончина приключилась: в море потоп…
— Грибам не род, капуста не доспела, — с усмешкой пискнул Седов. — опять же мы не дома. А в пути сущим пост разрешается.
Так ли, Марко Данилыч?.. Ты
ведь в Писании боек — разреши спор…
— Ну тебя с твоей немецкой едой! — с усмешкой пропищал Седов. — Сразу-то и не вымолвишь, какое он кушанье назвал… Мы
ведь, Митенька, люди православные, потому и снедь давай нам православную. Так-то! А ты и не весть что выдумал…
— И то
ведь я пришел покалякать с тобой, — ответил Марко Данилыч, принимаясь за налитую чашку. — Скажи ты мне, Зиновий Алексеич, по самой сущей, по истинной правде, вот как перед Богом… Что это у тебя вечор
так гребтело, когда мы с тобой насчет этого Меркулова толковали.
—
Такое уж наше дело, — отвечал Меркулов. —
Ведь я один, как перст, ни за мной, ни передо мной нет никого, все батюшкины дела на одних моих плечах остались. С ранней весны в Астрахани проживаю, по весне на взморье, на ватагах, летом к Макарью; а зиму больше здесь да в Петербурге.
Зиновий Алексеич был не прочь от
такого зятька, поусомнился только, можно ль будет их повенчать — брат
ведь с сестрой.
— Да
ведь это, по-моему, просто надувательство, — молвил удивленный Самоквасов. — На что же это похоже?.. Как же это
так?.. Вдруг у меня нет ни копейки — и я двадцать тысяч ни за что ни про что получаю?.. Да это ни с чем не сообразно… Ну, а как сроки выйдут?
— Что ж, по-твоему? Иосиф-то патриарх без ума, что ли, подписом своим те правила утверждал? — вспыхнув досадой на противоречие приятеля, возвысил голос Марко Данилыч. — Не греши, Зиновей Алексеич, то памятуй, что праздное слово на страшном су́дище взыщется.
Ведь это, прямо сказать, богохульство.
Так али нет?
— А хорошо
ведь на вольном-то воздухе в
такую пору середь друзей-приятелей доброй ушицы похлебать, — молвил Зиновий Алексеич, обращаясь к Марку Данилычу.
— Конечно, это доподлинно
так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только
ведь сам ты знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой
ведь он человек-от. Значит, ежели что не
так, в ответе перед ним будешь.
«Молись, голубушка! И меня помяни во святых молитвах твоих. Ты
ведь еще ангел непорочный. От тебя молитва до Бога доходна… Молись, Христос с тобой…» —
так подумал Марко Данилыч и, неслышно притворив дверь, пошел в свою спальню. Тих, безмятежен был сон плутоватого рыбника.
— Стало, все и будет по-хорошему, — молвил Марко Данилыч. — На Бога, матушка, поло́жишься,
так не обложишься. Господь-от
ведь все к лучшему строит, стало быть, плакать да убиваться вам тут еще нечего. Может, еще лучше будет вам.
Тут, батюшка Марко Данилыч, и не с
таким здоровьем, как матушкино, до смертного часа недолго, а она
ведь у нас на Пасхе-то все едино, что из мертвых восстала…
— Чего бы, мне кажется, много-то об этом заботиться матушке Манефе? — после недолгого молчанья сказал Марко Данилыч. — Ежели бы еще черница сбежала али канонница, ну
так еще, пожалуй. А то
ведь мирская девица, гостья. Никакого, по-моему, тут и сраму-то нет ни матушке, ни обители.
Не смеялся он теперь, как в то время, когда Самоквасов впервые рассказывал ему про свадьбу Василья Борисыча. Жалко ему стало Манефы и Таифу жаль; они
ведь так пеклись о Дунюшке,
так много любят ее.
— Приедет, уедет, за ним другой приедет да уедет, а там и третий и четвертый. Бывали
ведь и прежде не раз
такие дела.
— Покуда
так себе, — отвечал Дмитрий Петрович. — Да
ведь теперь еще нет настоящих цен, у нас развязка всегда под конец ярманки бывает. Через неделю дела пойдут бойчее.
—
Ведь вот поди ж ты тут. У нас в Волге этой селедки видимо-невидимо, а
такой, как голландская, не водится, — молвил Марко Данилыч.
— Старуха! — молвил жене Зиновий Алексеич. — Никак я обмолвился?.. Никак проболтался?.. Наш-от гость дорогой, пожалуй, теперь догадался. Не сказать ли уж ему всю правду, всю истинную? Друг
ведь он, приятель Никитушке-то. Почитай-ка, что пишет он про него… Все едино, что братья… Ась?.. Как, супруга ты моя благоверная, в
таком разе мне присоветуешь?
— Покорнейше благодарим, Никита Федорыч, только увольте, пожалуйста, — отвечает он на приглашения Меркулова. — Нам
ведь нет туда ходу, мы
ведь третьего класса — на то порядок. Вы вот в первом сели,
так вам везде чистый путь, а нашему брату за эту перегородку пройти нельзя.
А
ведь Флор Гаврилов ничего не знает об оптических явлениях, и, как я думаю, он теперь удивляется
такому скорому рассвету…
— Это я точно слыхал, и не один даже раз разговаривал про них с отцом Никифором, — молвил Василий Петрович. — В том только у меня сумнительство на ихний счет, что
ведь с чего-нибудь взял же народ про Сергея
так рассказывать. Без огня дыма, матушка, не бывает.
— Из кутейников, должно быть, — тихонько заметил Морковников. — Теперь
ведь очень много из поповичей
такого народа разводится.
Так же точно и после смерти — тогда
ведь все равно, что день, что тысяча, миллион лет.
И
ведь нигде, опричь Макарья, ни на единой ярманке нет
такой мерзости…
—
Ведь у вас в Любиме не учи козу — сама стянет с возу, а рука пречиста все причистит…
Так, что ли? — прищурясь, продолжал шутить Морковников.
— Марью Ивановну? Ну вот, сударь! — молвил Василий Петрович. —
Так впрямь она в гостинице пристала? Надо думать, что из своих никого здесь не отыскала… Не любят
ведь они на многолюдстве жить, им бы все покой да затишье. И говорят все больше шепотком да втихомолку; громкого слова никто от них не слыхивал.
— Да с чего ты?.. Кто тебе сказал?.. — в изумленье спрашивал Никита Федорыч, а сам думает: «Как же это
так? Никому
ведь не хотели говорить, и вдруг Митенька все знает».
— Дела завтра… Или нет — послезавтра… Просить буду, в землю поклонюсь, ручки, ножки у тебя расцелую!.. Ты
ведь друг,
так смотри же выручай меня… Выручай, Никита Сокровенный!.. Вся надежда на тебя.
— Спасибо, Митенька, — сказал он, крепко сжимая руку приятеля. —
Такое спасибо, что и сказать тебе не смогу. Мне
ведь чуть не вовсе пропадать приходилось. Больше рубля с гривной не давали, меньше рубля даже предлагали… Сидя в Царицыне, не имел никаких известий, как идут дела у Макарья, не знал… Чуть было не решился. Сказывал тебе Зиновей Алексеич?
— Дело торговое, милый ты мой, — усмехнулся Дмитрий Петрович. — Они
ведь не нашего поля ягода. Старого леса ко́черги… Ни тот, ни другой даже не поморщились, когда все раскрылось… Шутят только да посмеиваются, когда про тюленя́ речь заведут… По ихнему старому завету, на торгу ни отца с матерью нет, ни брата с сестрой, родной сын подвернется — и того объегорь… Исстари уж
так повелось. Нам с тобой их не переделать.
— Нет,
так нельзя… После… — немножко заминаясь в речах, говорил Дмитрий Петрович. — Ужо как-нибудь… Вечерком, что ли, когда от невесты воротишься… Ты
ведь к ней на весь день?..
Так к новым-то промыслам
ведь нелегко привыкать.
Хоть тоже станет враг искушать — он
ведь не дремлет, — а все-таки не в пример легче будет ей, голубушке…
— Стыдно мне было… Дело еще непривычное… Не хотелось, чтобы ты видел меня
такой!.. Выпила
ведь я перед твоим приходом.
— Говорить-то ты, точно, это говаривал, и я таковые твои речи слыхивала, да веры у меня что-то неймется им, — с усмешкой молвила Фленушка. — Те речи у тебя
ведь облыжные… Не раз я тебе говаривала, что любовь твоя, ровно вешний лед — не крепка, не надежна… Жиденек сердцем ты, Петенька!.. Любви
такой девки, как я, — тебе не снести… По себе поищи, потише да посмирнее. Что, с Дуней-то Смолокуровой ладится, что ли, у тебя?
— Как же это
так? — изумилась Авдотья Федоровна. — Как же вы у своих «моложан» до сей поры не бывали? И за горны́м столом не сидели, и на княжо́м пиру ни пива, ни вина не отведали. Хоть свадьбу-то и уходом сыграли, да
ведь Чапурин покончил ее как надо быть следует — «честью». Гостей к нему тогда понаехало и не ведомо что, а заправских-то дружек, ни вас, ни Семена Петровича, и не было. Куда же это вы отлучились от ихней радости?