Неточные совпадения
— Это гулена-то, гульба-то, — молвила Макрина. — Да у нас по всем обителям на общу трапезу ее составляют. Вкушать ее ни за малый грех не поставляем, все едино что морковь али свекла, плод дает в земле, во своем
корню. У нас у самих на огородах садят гулену-то. По другим обителям больше
с торгу ее покупают, а у нас садят.
А крещеное имя было ему
Корней Евстигнеев. Был он тот самый человек, что когда-то в молодых еще годах из Астрахани пешком пришел, принес Марку Данилычу известие о погибели его брата на льдинах Каспийского моря.
С той поры и стал он в приближенье у хозяина.
— Смерть не люблю!.. —
с сердцем, отрывисто вскликнул
Корней, отвернувшись от Марка Данилыча. — Терпеть не могу, ежели мне кто в моих делах помогает. От помощников по́соби мало, а пакостей вдоволь. Кажись бы, мне не учиться стать хитрые дела одной своей башкой облаживать?..
— Чего тут не понять? Не хитрость какая! —
с усмешкою молвил
Корней. — На кривых, значит, надобно его объехать? Это мы можем. Володеров-от при чем же тут будет?
— Да при всяких, когда до чего доведется, — отвечал трактирщик. — Самый доверенный у него человек. Горазд и Марко Данилыч любого человека за всяко облаять, а супротив Корнея ему далеко. Такой облай, что слова не скажет путем, все бы ему
с рывка. Смолокуров, сами знаете, и спесив, и чванлив, и держит себя высоко, а Корнею во всем спускает. Бывает, что
Корней и самого его обругает на чем свет стоит, а он хоть бы словечко в ответ.
— Этот
Корней с письмом ко мне от Смолокурова приехал, — шепотом продолжал Володеров. — Вот оно, прочитайте, ежели угодно, — прибавил он, кладя письмо на стол. — У Марка Данилыча где-то там на Низу баржа
с тюленем осталась и должна идти к Макарью. А как у Макарья цены стали самые низкие, как есть в убыток, по рублю да по рублю
с гривной, так он и просит меня остановить его баржу, ежели пойдет мимо Царицына, а Корнею велел плыть ниже, до самой Бирючьей Косы, остановил бы ту баржу, где встретится.
Подошел к своим баржам… Возле них
Корней Евстигнеев стоит,
с приказчиком его растабарывает.
— А то могу доложить вашей милости, что по нонешнему году этот товар самый что ни на есть анафемский. Провалиться б ему, проклятому, ко всем чертям
с самим сатаной, — отвечал
Корней.
— Ходкий, неча сказать!.. — захохотал
Корней. — Теперь у Макарья, что водке из-под лодки, что этому товару, одна цена. Наш хозяин решил всего тюленя, что ни привез на ярманку, в Оку покидать; пущай, говорит, водяные черти кашу себе маслят. Баржа у нас тут где-то на Низу
с этой дрянью застряла, так хозяин дал мне пору́ченность весь жир в воду, а баржу погрузить другим товаром да наскоро к Макарью вести.
— Знаешь ты
с редькой десять! — вскинулся на него
Корней. — Врать, что ли, я тебе стану? Нанимал, что ли, ты меня врать-то?.. За вранье-то ведь никакой дурак денег не даст… Коли есть лишние, подавай — скажу, пожалуй, что пуд по пяти рублев продавали…
— Валил бы лучше в Волгу свое сокровище. Выгоднее, право выгодней будет, — кричал ему вслед
Корней Евстигнеев. — Вот так купец-торговец!.. Три баржи
с грузом, а сам
с голым пузом! Эй, воротись, получай по два пятака за баржу — все-таки тебе хоть какой-нибудь барыш будет.
Распечатавши письмо,
Корней приписал, что
с той же эстафетой идут письма от Меркулова: одно к Доронину, другое к Веденееву.
Сорок рублей до того раздобрили почтмейстера, что он ради будущего знакомства пригласил Корнея к себе на квартиру, а так как у него на ту пору пирог из печки вынули, предложил ему водочки выпить да закусить.
Корней не отказался и, прощаясь
с гостеприимным почтмейстером, сунул ему красненькую. Тот стал было отнекиваться, однако принял…
Пишет
Корней, что
с Орошиным нет никакого сладу, все норовит к своим рукам прибрать, всем делом хочет завладеть, икру до последнего пуда заподрядил, теперь к суши подбирается.
Затем, прекратя сие письмо,
с достаточным уважением и нижайшею покорностью остаюсь, милостивейший отец и благодетель наш, всегда верный ваш приказчик
Корней Евстигнеев».
— Не сорока мне вести принесла, а Хлябин Терентий Михайлович, что тогда на «беленького»
с ним ездил, — сказал
Корней. — Привез я его, пущай сам расскажет.
— Сорока верст не будет, — ответил Хлябин. — Да ведь я, ежель на памяти у вашего степенства, в работниках у вас служил. Тогда
с Мокеем Данилычем и в Астрахань-то мы вместе сплыли. Вот и
Корней Евстигнеич тоже
с нами в те поры поехал… Конечно, время давнее, можно забыть. И братца-то, пожалуй, плохо стали помнить… Много ведь
с той поры воды утекло… Давно, да, очень давно, — со вздохом промолвил Терентий Михайлов.
Да врет
Корней, врет и этот проходимец, думает за сказки сорвать
с меня что-нибудь.
Все дело в должном ходу, и всему будет хорошее совершенье, —
с обычной грубостью ответил
Корней.
— То-то и есть, а то орать без пути да ругаться, — ворчал
Корней. — И у нас голова-то не навозом набита, и мы тоже кой-что смекаем. Так-то, Марко Данилыч, — добавил он
с наглой улыбкой.
Через день
Корней сплыл на Низ, а Хлябин к сродникам пошел. Воротился он
с горькими жалобами, что нерадостно, неласково его встретили. Понятно: лишний рот за обедом, а дом чуть ли не самый бедный по всей вотчине. Терентий, однако ж, не горевал, место готово. Скоро на Унжу поехал.
Ежели и при Марке Данилыче
Корней с Фадеевым все по сторонам тащили да рабочих обирали, что же будет, как Авдотья Марковна сама в дело вступит, — облупят ее, ровно липочку.
— Проснись, хозяин, пробудись, ваше степенство,
Корней Евстигнеич проститься пришел
с твоей милостью.
— Заволжский друг-приятель твой
с места меня согнал, — продолжал
Корней. — Рассчитал и меня, и Василья Фадеича как следует, ни копеечки против расчетных книжек не удержал. В этом ему надо чести приписать. Да чуешь ли ты, что я говорю тебе?
— Знаю, что кондрашка тебя прихватил, еще на Унже пали мне о том вести, — говорил меж тем
Корней Прожженный. — Что, язык-то не двигается?.. Ну да ничего — ты молчи, ваше степенство, а говорить я стану
с тобой. Было время — быком ревел, на нашего даже брата медведем рычал, а теперь, видно, что у слепого кутенка, не стало ни гласа, ни послушания.
— А не то так, пожалуй, мы и прынцессу твою к уголовщине прицепим, — продолжал
Корней. — Из Фатьянки-то всех фармазонов забрали, ищут и тамошнюю барыню Алымову. Не сегодня, так завтра и она будет за железной решеткой сидеть. А ведь всем известно, что твоя дочка
с ней уехала — шабаш, что ли, ихний справлять, аль другое что. Верно говорю. Сгниет твоя прынцесса в остроге, и сундук ей впрок не пойдет… Все на суде расскажу. Давай же делиться. Где ключи-то? Под подушкой, что ли?
Неточные совпадения
«Ведь это дереву вредит», // Ей
с Дубу ворон говорит: // Коль
корни обнажишь, оно засохнуть может».
Илья Ильич понимал, какое значение он внес в этот уголок, начиная
с братца до цепной собаки, которая,
с появлением его, стала получать втрое больше костей, но он не понимал, как глубоко пустило
корни это значение и какую неожиданную победу он сделал над сердцем хозяйки.
Молчать! уж лучше слушайте, // К чему я речь веду: // Тот Оболдуй, потешивший // Зверями государыню, // Был
корень роду нашему, // А было то, как сказано, //
С залишком двести лет.
Если мы скажем и утвердим ясными доводами, что ценсура
с инквизициею принадлежат к одному
корню; что учредители инквизиции изобрели ценсуру, то есть рассмотрение приказное книг до издания их в свет, то мы хотя ничего не скажем нового, но из мрака протекших времен извлечем, вдобавок многим другим, ясное доказательство, что священнослужители были всегда изобретатели оков, которыми отягчался в разные времена разум человеческий, что они подстригали ему крылие, да не обратит полет свой к величию и свободе.
Корней в утреннем фартуке сбежал
с лестницы