Неточные совпадения
— Кто одолеет, — с усмешкой Андрей отвечал, и
те злобные
слова последними его
словами были.
Только четыре годика прожил Марко Данилыч с женой. И
те четыре года ровно четыре дня перед ним пролетели. Жили Смолокуровы душа в душу, жесткого
слова друг от дружки не слыхивали, косого взгляда не видывали. На третий год замужества родила Олена Петровна дочку Дунюшку, через полтора года сыночка принесла, на пятый день помер сыночек; неделю спустя за ним пошла и Олена Петровна.
О Господних заповедях, о любви к Богу и ближнему ни
слова: пьянство, обманы, злоречье, клевета, воровство, даже распутство, все извинялось —
то не грехи, но токмо падение, покаянием можно очистить их…
— Всяка премена во святоотеческом предании, всяко новшество, мало ль оно, велико ли — Богу противно, — строго, громко и внушительно зачала Анисья Терентьевна. — Ежели ты, сударыня, обучая Дунюшку, так поступаешь, велик ответ пред Господом дашь. Про
тех, что соблазняют малых-то детей, какое
слово в Писании сказано? «Да обесится жернов осельский на выи его, да потонет в пучине морстей». Вот что, сударыня!..
— Да чтой-то ты, Анисья Терентьевна?.. Помилуй, ради Христа, с чего ты взяла такие
слова мне говорить? — взволнованным голосом, но решительно сказала ей на
то Дарья Сергевна. — Что тебе за дело? Кто просит твоих советов да поучений?
А насчет вашего хозяйства покойница мне ничего не говорила, и я
слова ей в
том не давала…
— А ведь не даст он, собака, за простой ни копеечки, не
то что нам, а и
тем, кто его послушал, по местам с первого
слова пошел, — заметил один рабочий.
— Вестимо, не
тому, Василий Фадеич, — почесывая в затылках, отвечали бурлаки. — Твои
слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему. А мы-то, гляди-ка, чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како дело вышло!.. Что теперича нам за это будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел, скажи, Христа ради, что нам за это будет?
Слова домашним не молвил Марко Данилыч о
том, что случилось с ним в караване.
— Опять же и
то взять, — опять помолчав, продолжал свое нести Фадеев. — Только что приказали вы идти каждому к своему месту, слепые с места не шелохнулись и пуще прежнего зачали буянить, а которы с видами,
те, надеясь от вашего здоровья милости, по первому
слову пошли по местам… Самым главнеющим озорникам, Сидорке во-первых, Лукьяну Носачеву, Пахомке Заплавному, они же после в шею наклали. «Из-за вас, говорят, из-за разбойников, нам всем отвечать…» Народ смирный-с.
Тех порядков держатся там и сибиряки, и уральцы, народ верховый и низовый —
словом, все «городовые».
Разгорелись глаза у Марка Данилыча.
То на Орошина взглянет,
то других обведет вызывающим взглядом. Не может понять, что бы значили
слова Орошина. И Седов, и Сусалин хоть сами тюленем не занимались, а цены ему знали. И они с удивленьем посматривали на расходившегося Орошина и
то же, что Марко Данилыч, думали: «Либо спятил, либо в головушке хмель зашумел».
Меж
тем взбешенный Орошин, не доужинав и не сказав никому ни
слова, схватил картуз и вон из трактира.
Добр, незлопамятен русский человек; для него что прошло,
то минуло, что было,
то былью поросло; дедовских грехов на внуках он не взыщет ни
словом, ни делом.
Татьяна Андревна
тому не препятствовала, но, когда приходил учитель, на шаг не отходила от дочерей и ни единого
слова учителя мимо ушей не пропускала.
Бо́йки и резвы в своем Вольске они выросли, а теперь сидят себе да помалкивают, боясь
слово сказать, сохрани Бог не осмеяли бы, а у самих сердце так и щемит, так и ноет — расплакаться, так в
ту же пору…
И остался племянник у дяди до по́лночи, говорил с ним о делах своих и намереньях, разговорился и с сестрицами, хоть ни
той, ни другой ни «ты» сказать, ни «сестрицей» назвать не осмелился. И хотелось бы и бояться бы, кажется, нечего, да
тех слов не может он вымолвить; язык-от ровно за порогом оставил.
— Что ж, по-твоему? Иосиф-то патриарх без ума, что ли, подписом своим
те правила утверждал? — вспыхнув досадой на противоречие приятеля, возвысил голос Марко Данилыч. — Не греши, Зиновей Алексеич,
то памятуй, что праздное
слово на страшном су́дище взыщется. Ведь это, прямо сказать, богохульство. Так али нет?
Петр Степаныч с Веденеевым ему на
то ни
слова не отвечали.
От
слова до
слова вспоминает она добрые
слова ее: «Если кто тебе по мысли придется и вздумаешь ты за него замуж идти — не давай
тем мыслям в себе укрепляться, стань на молитву и Богу усердней молись».
Опять приходят на память Груни
слова: «И ежели после молитвы станет у тебя на душе легко и спокойно, прими это, Дуня, за волю Господню, иди тогда безо всякого сомненья за
того человека».
Но всехвальная рогожская учительница мать Пульхерия на
то, бывало, говаривала: «Был бы в вере тверд, да был бы всегдашним нашим заступником пред сильными внешнего мира, и все согрешения его вольные и невольные, яже
словом и яже делом, на свою душу беру».
Под это
слово приказчик вошел и подал Илье Авксентьичу пакеты.
Тот положил их на столик и по-прежнему,
слова не молвя, стал по ним барабанить.
—
То не неведомо им, благодетель, — с грустью сказала Таифа. — Люди они умные,
слову Божию наученные, начетчики великие.
— Дома твои
слова вспомянула, твой добрый совет, не давала воли
тем мыслям, на молитву стала, молилась. Долго ль молилась, не знаю, — продолжала Дуня.
Лет уж двадцать служил
тот приказчик ему, и не
то чтобы пальцем трону́ть, обидного
слова никогда Смолокуров ему не говаривал.
С кем ни свяжется, с первых же
слов норовит обругать, а не
то зачнет язвить человека и на смех его поднимать, попрекать и делом, и небылью.
С хозяином зачнет говорить, и
то бы ему в каждое
слово щетинку всучить, иной раз ругнет даже его, но Марко Данилыч на
то никогда ни полслова.
— Давал я ему по рублю двадцати; отписал он про
то Меркулову да с моих же
слов известил его, что выше
той цены нечего ждать.
И с
тем словом пошла к дочерям.
В Успеньев день, поутру, Дмитрий Петрович пришел к Дорониным с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и гостю был рад. Чай, как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью вышла, Наташа не показалась, сказала матери, что голова у ней отчего-то разболелась. Ни
слова не ответила на
то Татьяна Андревна, хоть и заметила, что Наташина хворь была притворная, напущенная.
На
те слова старой ханши промолчал грозный царь Золотой Орды.
До
того дошли крики, что стало невозможно
слова понимать. Только и было слышно...
— Ну, это ина статья, — заговорили бурлаки совсем другим уже голосом и разом сняли перед хозяином картузы и шапки. — Что ж ты, ваше степенство, с самого начала так не сказал? А
то и нас на грех, и себя на досаду навел. Тебе бы с первого
слова сказать, никто бы тебе супротивного
слова не молвил.
— Вот письмо, извольте прочесть, — сказал Лука Данилыч. Меркулов стал читать. Побледнел, как прочел
слова Марка Данилыча: «А так как предвидится на будущей неделе, что цена еще понизится,
то ничего больше делать не остается, как всего тюленя хоть в воду бросать, потому что не будет стоить и хранить его…»
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу не сказал им про Веденеева, к
слову как-то не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за
то, что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему в голову спросить его, не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него цены узнать.
— А за
то, что человек он в самом деле скрытный. Лишнего
слова не молвит, все подумавши, не
то что наш брат, — сказал Дмитрий Петрович.
Когда же у отца зашел разговор с Дмитрием Петровичем про цены на тюлений жир и вспомнила она, как Марко Данилыч хотел обмануть и Меркулова, и Зиновья Алексеича и какие обидные
слова говорил он тогда про Веденеева, глаза у ней загорелись полымем, лицо багрецом подернулось, двинулась она, будто хотела встать и вмешаться в разговор, но, взглянув на Дуню, опустила глаза, осталась на месте и только кидала полные счастья взоры
то на отца,
то на мать,
то на сестру.
«Не надо бы так, не водится, — подумала Татьяна Андревна, — ну да он человек столичный, с новым обхожденьем.
То же, что Никитушка… Опять же не при́ людях». И ни
слова супротив не молвила.
— Когда из десяти Господних заповедей пять только останется, — сказал Дмитрий Петрович. — Когда люди до
того дорастут, что не будет ни кражи, ни прелюбодейства, ни убийств, ни обид, ни лжи, ни клеветы, ни зависти… Одним
словом, когда настанет Христово царство. А до
тех пор?.. Прощай, однако, спать пора…
Толкнулся на
тот, на другой караван, везде в одно
слово: третьего дня началась продажа тюленя́; прежде цен вовсе не было, а теперь поднялись до двух рублей шесть гривен.
— Не отрекусь от
слова, по уговору отдам, по
той цене, что сегодня будет, — ответил Меркулов. — Мы вот как сделаем, Василий Петрович. Ужо часа в три будьте дома, я зайду за вами, и вместе поедем на биржу. Там узнаем настоящую цену, там, пожалуй, и условие напишем.
Ни
слова на
то не ответил Самоквасов.
— Ведь, ежели она примет иночество, матушка-то Манефа при своем животе благословит ее на игуменство, и никто из обительских
слова против
того не молвит.
Ровно в сердце кольнуло
то слово Манефу. Побледнела она, и глаза у ней засверкали. Быстро поднялась она с места и, закинув руки за спину, крупными, твердыми шагами стала ходить взад и вперед по келье. Душевная борьба виделась в каждом ее
слове, в каждом ее движенье.
— Слушай же! — в сильном волненье стала игуменья с трудом говорить. — «Игуменское ли
то дело?» — сказала ты… Да, точно, не игуменьино дело с белицей так говорить… Ты правду молвила, но… слушай, а ты слушай!.. Хотела было я, чтобы нашу тайну узнала ты после моей смерти. Не чаяла, чтобы таким
словом ты меня попрекнула…
И больше никогда о
том ни единого
слова ты от меня не услышишь…
— Господь пречистыми устами своими повелел верным иметь не только чистоту голубину, но и мудрость змеину, — сказала на
то Манефа. — Ну и пусть их, наши рекомые столпы правоверия, носят мудрость змеину —
то на пользу христианства… Да сами-то змиями-губителями зачем делаются?.. Пребывали бы в незлобии и чистоте голубиной… Так нет!.. Вникни, друг, в
слова мои, мудрость в них. Не моя мудрость, а Господня и отец святых завещание. Ими заповеданное
слово говорю тебе. Не мне верь, святых отцов послушай.
— На все я был согласен, матушка, на все, — молвил на
те слова Самоквасов.
Оборони Господи молодицу, а пуще
того девицу на выданье — громкое
слово сказать.