Неточные совпадения
Как возго́ворит белый русский царь: «Слуги вы мои, подите, дары от меня мордве отнесите,
так ей на моляне
скажите: «Вот вам бочонок серебра, старики, вот вам бочонок злата, молельщики».
Безмужняя вдовица как
сказала,
так и сделала — заменила она Дуне родную мать, всю любовь непорочного сердца перенесла на дочку незабвенной подруги, вся жизнь ее в Дуне была…
А это вот
скажу: после
таких сплеток я бы
такую смотницу не то что в дом, к дому-то близко бы не подпустила, собак на нее, на смотницу, с цепи велела спустить, поганой бы метлой со двора сбила ее, чтоб почувствовала она, подлая, что значит на честных девиц сплетки плести…
Дуня, как все дети, с большой охотой, даже с самодовольством принялась за ученье, но скоро соскучилась, охота у ней отпала, и никак не могла она отличить буки от веди. Сидевшая рядом Анисья Терентьевна сильно хмурилась.
Так и подмывало ее прикрикнуть на ребенка по-своему, рассказать ей про турлы-мурлы, да не посмела. А Марко Данилыч, видя, что мысли у дочки вразброд пошли, отодвинул азбуку и, ласково погладив Дуню по головке,
сказал...
Девица ты не глупая,
скажи по чистой совести: хорошо ли
такую волю отроковице давать?
— Да чтой-то ты, Анисья Терентьевна?.. Помилуй, ради Христа, с чего ты взяла
такие слова мне говорить? — взволнованным голосом, но решительно
сказала ей на то Дарья Сергевна. — Что тебе за дело? Кто просит твоих советов да поучений?
— Путает много она по минеи-то, —
сказала Дарья Сергевна. — По псалтырю еще бредет, а по минеи ей не сладить. Чтоб опять
такого ж соблазну не натворила, как в прошлом году.
— А вы уж не больно строго, —
сказал на то Марко Данилыч. — Что станешь делать при
таком оскудении священства? Не то что попа, читалок-то нашего согласу по здешней стороне ни единой нет. Поневоле за Терентьиху примешься… На Кéрженец разве не спосылать ли?.. В скиты?..
— Зачем певицу? Брать
так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, —
сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны,
так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
— Не знаю, что
сказать вам на это, Марко Данилыч, не знаю, как вам посоветовать. Дело
такое, что надо об нем подумать, да и подумать.
— Все-таки, однако ж… — начал было он, но не знал, что дальше
сказать.
— Тогда умру. Как мама померла,
так и я помру, —
сказала Дунюшка — и
так спокойно,
так уверенно, как будто говорила, что вот посидит, посидит с отцом да и побежит глядеть, как в огороде работницы гряды копают.
«Большое спасибо
скажет мне мать игуменья, что сумела я уговорить
такого богатея отдать в обитель свою единственную дочку», —
так думала довольная успехом своим уставщица.
—
Так у нас и делается, Марко Данилыч,
так у нас и водится, —
сказала Макрина. — Вот чапуринские — вздумают, пойдут в часовню, не вздумают — в келье сидят, — никто не неволит их.
— Полноте, Марко Данилыч, ничего не видя, убивать себя. Как это не стыдно! А еще мужчина! — уговаривала его Дарья Сергевна. — На
таком многолюдстве она еще не бывала, что мудреного, что головка заболела? Бог милостив! Вот разве что? — быстро
сказала Дарья Сергевна.
— Не знаю еще, как вам
сказать… Больно уж вы меня тогда напугали, в Комарове-то, — ответил Петр Степаныч. — Не совладать, кажись, с
таким делом… Непривычно…
— Напрасно
так говорите, — покачивая головой,
сказал Смолокуров. — По нонешнему времени эта коммерция самая прибыльная — цены, что ни год, все выше да выше, особливо на икру. За границу, слышь, много ее пошло, потому и дорожает.
— Все это
так… Однако ж для меня все-таки рыбная часть не к руке, Марко Данилыч, —
сказал Самоквасов. — Нет, как, Бог даст, отделюсь,
так прежним торгом займусь. С чего прадедушка зачинал, того и я придержусь — сальцом да кожицей промышлять стану.
—
Так что же что четвертый день? Хоть бы шестой был али седьмой,
так и то невелика беда, —
сказал Смолокуров.
— Хорошо вашей милости
так говорить! —
сказал Сидор Аверьянов. — А поспрошать бы нас, нам-то каково…
—
Так при водяном-то и
сказать? Хорошо вздумал — нечего! — усмехнулся Василий Фадеич.
— По-хорошему! А как загалдели,
так орал пуще всех да еще рукава засучал… —
сказал приказчик.
Сидор взял паспорт, приосанился и уж не
так робко и покорно, как прежде,
сказал...
— Как задержат у водяного да по этапу домой погонят,
так не по два целковых убытку примете, — шепотом почти
сказал Фадеев.
— Не след бы мне про тюлений-то жир тебе рассказывать, —
сказал Марко Данилыч, — у самого этого треклятого товару целая баржа на Гребновской стоит. Да уж
так и быть, ради милого дружка и сережка из ушка. Желаешь знать напрямик, по правде, то есть по чистой совести?..
Так вот что
скажу: от тюленя, чтоб ему дохнуть, прибытки не прытки. Самое распоследнее дело… Плюнуть на него не стоит — вот оно что.
— Да, Федор Меркулыч человек был мудрый и благочестивый, — продолжал Смолокуров. — Оттого и тюленем не займовался, опричь рыбы никогда ничего не лавливал. И бешенку на жир не топил, «грешно, говорил,
таку погань в народ пускать, для того что вкушать ее не показано…». Сынок-от не в батюшку пошел. В тюленя́ весь капитал засадить… Умно, неча
сказать… Променял шило на свайку… Нет, дружище, ежели и вперед он
так пойдет,
так, едучи в лодке, пуще, чем в бане, угорит.
—
Так что ж тебе сухоти́ться?.. Сам кашу заварил, сам и расхлебывай, —
сказал Смолокуров.
— Так-то оно
так, а все-таки промеж дверей пальца не тычь, —
сказал Марко Данилыч. — Нынче, брат, не прежнее время… Строгости!..
— Нисколько мы не умничаем, господин купец, — продолжал нести свое извозчик. — А ежели нашему брату до всех до этих ваших делов доходить вплотную, где то́ есть каждый из вас чаи распивает аль обедает,
так этого нам уж никак невозможно. Наше дело —
сказал седок ехать куда, вези и деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно и посверх такцыи на чаек прибавит. Наше дело все в том только и заключается.
— Народец-от здесь продувной! — поднимаясь с места,
сказал Веденеев. — Того и норовят, чтобы как-нибудь поднадуть кого… Не посмотреть за ними,
такую тебе стерлядь сготовят, что только выплюнуть… Схожу-ка я сам да выберу стерлядей и ножом их для приметы пристукну. Дело-то будет вернее…
— Куда суешься?.. Кто тебя спрашивает?.. Знай сверчок свой шесток — слыхал это?.. Куда лезешь-то,
скажи? Ишь какой важный торговец у нас проявился! Здесь, брат, не переторжка!.. Как же тебе, молодому человеку, перебивать меня, старика… Два рубля сорок пять копеек,
так и быть, дам… — прибавил Орошин, обращаясь к Марку Данилычу.
— Вы, Онисим Самойлыч, должно быть,
так о себе представляете, что почта из Питера только для вас одних ходит, — лукаво прищурив глаза, с язвительной усмешкой
сказал Веденеев.
— И то ведь я пришел покалякать с тобой, — ответил Марко Данилыч, принимаясь за налитую чашку. —
Скажи ты мне, Зиновий Алексеич, по самой сущей, по истинной правде, вот как перед Богом… Что это у тебя вечор
так гребтело, когда мы с тобой насчет этого Меркулова толковали.
Получив за его бочонки два воза персидских товаров, не сдал их хозяину, а когда тот стал требовать,
сказал ему: «Хочешь товар получить,
так подавай на меня губернатору жалобу, без того последней тряпки не дам».
Не
такие были они красавицы, каких мало на свете бывает, каких ни в сказках
сказать, ни пером описать, но были
так миловидны и свежи, что невольно останавливали на себе взоры каждого.
Не привыкла она к
такой жизни, неприятны ей были разъезды с одного конца города на другой; но делать было нечего; Зиновий Алексеич
сказал, что
так надо, — противоречить ему в голову не прихаживало Татьяне Андревне.
Бо́йки и резвы в своем Вольске они выросли, а теперь сидят себе да помалкивают, боясь слово
сказать, сохрани Бог не осмеяли бы, а у самих сердце
так и щемит,
так и ноет — расплакаться,
так в ту же пору…
—
Так это его сынок, Никита Федорыч, —
сказал Зиновий Алексеич.
— Разве я не теткин муж? —
сказал он. — Коль она тебе тетка, я, значит, тебе дядя. Так-то, сударь!
—
Так вам и опасаться нечего, —
сказал Марко Данилыч.
— А вот, к примеру
сказать, уговорились бы мы с вами тысяч по двадцати даром получить, — стал говорить Веденеев. — У меня наличных полтины нет, а товару всего на какую-нибудь тысячу, у вас то же. Вот и пишем мы друг на дружку векселя, каждый тысяч по двадцати, а не то и больше. И ежели в банках по знакомству с директорами имеем мы доверие,
так вы под мой вексель деньги получаете, а я под ваш. Вот у нас с вами гроша не было, а вдруг стало по двадцати тысяч.
— Молоденьки еще, сударь, про
такие важнейшие, можно
сказать, дела
таким родом толковать, — насупившись, кинул сердитое слово Марко Данилыч и даже в сторону отворотился от дорогого гостя.
— Чему же смеяться-то тут? — холодно промолвил Марко Данилыч. — Не лиха беда от
такого несчастья и совсем с ума своротить… Шутка
сказать, цела баржа судака!.. На плохой конец, двадцать тысяч убытку.
— Да, ихнее дело, говорят, плоховато, —
сказал Смолокуров. — Намедни у меня была речь про скиты с самыми вернейшими людьми. Сказывают, не устоять им ни в каком разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным местам разошлют. Супротив
такого решенья никакими, слышь, тысячами не откупишься. Жаль старух!.. Хоть бы дожить-то дали им на старых местах…
— Не в том ее горе, Марко Данилыч, —
сказал на то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им не избыть. И домá для того в городе приторговала, и, ежели не забыли, она тогда в Петров-от день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то беда приключилася,
так ей стало не в пример горчее.
И
так он
сказал это слово, как будто сегодня только узнал про им же состряпанное дельце.
— Да хоть сегодня же, только что жар свали́т, —
сказал Смолокуров. — Сейчас пошлю, сготовили бы косную, а мало —
так две.
— Нет, я это
так только
сказал… К слову, значит, пришлось… — молвил Петр Степаныч и молодецки крикнул...
— Оно, пожалуй бы, что и
так, Марко Данилыч, — отозвался Доронин. — Только уж это не больно ли жестоко будет? Легко
сказать, в кабалу! Да еще жен и детей!
— Что ж, по-твоему? Иосиф-то патриарх без ума, что ли, подписом своим те правила утверждал? — вспыхнув досадой на противоречие приятеля, возвысил голос Марко Данилыч. — Не греши, Зиновей Алексеич, то памятуй, что праздное слово на страшном су́дище взыщется. Ведь это, прямо
сказать, богохульство.
Так али нет?