Неточные совпадения
Невзлюбила она Анисью Терентьевну и, была б ее воля,
не пустила б ее на глаза к
себе; но Марко Данилыч Красноглазиху жаловал, да и нельзя было идти наперекор обычаям, а по ним в маленьких городках Анисьи Терентьевны необходимы в дому, как сметана ко щам, как масло к каше, — радушно принимаются такие всюду и, ежели
хозяева люди достаточные да тороватые, гостят у них подолгу.
Пуще прежнего зашумели рабочие, но крики и брань их шли уже
не к
хозяину, между
собой стали они браниться — одни хотят идти по местам, другие
не желают с места тронуться.
Вырос Микитушка на руках двух нянек, безответных старушек; за душевный подвиг они
себе поставили претерпеть все невзгоды и ругательства
хозяина ради «маленького птенчика, ради сироты, ни в чем
не повинного».
Канонница из Иргиза, что при моленной жила, тоже решила
себя на смиренномудрое долготерпение в доме Федора Меркулыча, что сделала
не из любви ко птенчику сиротке, а за то, что ругатель-хозяин в обитель ее такие суммы отваливал, что игуменья и соборные старицы, бывало, строго-настрого наказывают каноннице: «Вся претерпи, всяко озлобление любовию покрой, а меркуловского дома покинуть
не моги, велия бо из него благостыня неоскудно истекает на нашу честну́ю обитель».
Когда Марко Данилыч распивал лянсин с матерями, бойко вошел развеселый Петр Степаныч. Здороваясь с
хозяином, взглянул на стариц… «Батюшки светы! Мать Таисея! Вот встреча-то! И Таифа тут же. Ну, — думает
себе Петр Степаныч, — как они про свадьбу-то разнюхали да про все Марку Данилычу рассказали!.. Пропадай тогда моя головушка долой!» И веселый вид его смутился. «
Не прогнал бы,
не запретил бы дочери знаться со мной», — думал он про
себя.
— Ну, это ина статья, — заговорили бурлаки совсем другим уже голосом и разом сняли перед
хозяином картузы и шапки. — Что ж ты, ваше степенство, с самого начала так
не сказал? А то и нас на грех, и
себя на досаду навел. Тебе бы с первого слова сказать, никто бы тебе супротивного слова
не молвил.
Резко и бойко одна за другой вверх по Волге выбегали баржи меркуловские. Целу путину ветер попутный им дул, и на мелях, на перекатах воды стояло вдоволь. Рабочие на баржах были веселы, лоцманá радовались высокой воде, водоливы вёдру, все ровному ветру без порывов, без перемежек. «Святой воздух» широко́ расстилал «апостольские скатерти», и баржи летели, ровно птицы, а бурлаки либо спали, либо ели, либо тешились меж
собою. Один
хозяин не весел по палубе похаживал — тюлень у него с ума
не сходил.
— Ярманка, сударь, место бойкое, недобрых людей в ней довольно, всякого званья народу у Макарья
не перечтешь. Все едут сюда, кто торговать, а кто и воровать… А за нашим
хозяином нехорошая привычка водится: деньги да векселя завсегда при
себе носит… Долго ль до греха?.. Подсмотрит какой-нибудь жулик да в недобром месте и оберет дочиста, а
не то и уходит еще, пожалуй… Зачастую у Макарья бывают такие дела. Редкая ярманка без того проходит.
Да что об этом толковать — теперь у нас своя земелька, миру кланяться нé пошто, горлодеров да коштанов ни вином, ни чем иным уважать
не станем, круговая порука до нас
не касается, и во всем нашем добре мы сами
себе хозяева; никакое мирское начальство с нас теперь шиша
не возьмет.
Придет опять весенняя бескормица, и они густыми толпами повалят к тому же
хозяину, слезно станут просить и молить о работе, в ногах будут у него валяться и всеми святыми
себя заклинать, что и тихи-то они, и смирны-то, и безответны, а пришла новая осень — сиволапый уж барином глядит, и лучше
не подступайся к нему.
С того часу как приехал Чапурин, в безначальном до того доме Марка Данилыча все само
собой в порядок пришло. По прядильням и на пристани пошел слух, что заправлять делами приехал
не то сродник,
не то приятель
хозяина, что денег у него куры
не клюют, а своевольничать
не даст никому и подумать. И все присмирело, каждый за своим делом, а дело в руках так и горит. Еще никто в глаза
не видал Патапа Максимыча, а властная его рука уже чуялась.
Неточные совпадения
Хозяин, казалось, сам чувствовал за
собою этот грех и тот же час спросил: «
Не побеспокоил ли я вас?» Но Чичиков поблагодарил, сказав, что еще
не произошло никакого беспокойства.
На бюре, выложенном перламутною мозаикой, которая местами уже выпала и оставила после
себя одни желтенькие желобки, наполненные клеем, лежало множество всякой всячины: куча исписанных мелко бумажек, накрытых мраморным позеленевшим прессом с яичком наверху, какая-то старинная книга в кожаном переплете с красным обрезом, лимон, весь высохший, ростом
не более лесного ореха, отломленная ручка кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом, кусочек сургучика, кусочек где-то поднятой тряпки, два пера, запачканные чернилами, высохшие, как в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая, которою
хозяин, может быть, ковырял в зубах своих еще до нашествия на Москву французов.
— Краденый, ни за самого
себя не отдавал
хозяин.
Сам
хозяин,
не замедливший скоро войти, ничего
не имел у
себя под халатом, кроме открытой груди, на которой росла какая-то борода.
А иногда же, все позабывши, перо чертило само
собой, без ведома
хозяина, маленькую головку с тонкими, острыми чертами, с приподнятой легкой прядью волос, упадавшей из-под гребня длинными тонкими кудрями, молодыми обнаженными руками, как бы летевшую, — и в изумленье видел
хозяин, как выходил портрет той, с которой портрета
не мог бы написать никакой живописец.