Неточные совпадения
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой
ответил Петр Степаныч. —
По моим обстоятельствам, это
дело совсем не подходящее. Ни привычки нет, ни сноровки. Как всего, что
по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в одни руки не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда будет хорошего?
— Вестимо, не тому, Василий Фадеич, — почесывая в затылках,
отвечали бурлаки. — Твои слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему. А мы-то, гляди-ка, чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како
дело вышло!.. Что теперича нам за это будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел, скажи, Христа ради, что нам за это будет?
— Розно толкуют-с, — перебирая пальцами и глядя в сторону,
ответил Фадеев. — На орошинских баржáх был намедни разговор, что тюленю надо быть рубля на два, а
по другим караванам толкуют, что будет два с гривной, даже двух рублей с четвертаком ожидают.
Дело закрытое-с…
— Какие
дела?.. Ни с ним, ни с родителем его
дел у меня никаких не бывало, — маленько, чуть-чуть смутившись,
ответил Доронин. —
По человечеству, говорю, жалко. А то чего же еще? Парень он добрый, хороший — воды не замутит, ровно красная девица.
— Такое уж наше
дело, —
отвечал Меркулов. — Ведь я один, как перст, ни за мной, ни передо мной нет никого, все батюшкины
дела на одних моих плечах остались. С ранней весны в Астрахани проживаю,
по весне на взморье, на ватагах, летом к Макарью; а зиму больше здесь да в Петербурге.
— Знакомый вам человек, —
ответил Самоквасов. — Помните, тогда у матушки Манефы начетчик был из Москвы, с Рогожского на Керженец присылали его
по какому-то архиерейскому
делу.
—
Дело наше, Марко Данилыч, как есть совсем пропащее, — с глубоким вздохом
отвечала Таифа, и слезы сверкнули на ее скорбных глазах. — Выгонки не избыть никакими судьбами… Разорят наш Кéрженец беспременно, бревнышка не останется от обители. И ровно буйным ветром разнесет всех нас
по лицу земли. Горькая доля, Марко Данилыч, самая горькая…
— Таких же, как и все, —
ответила Таисея. — Сначала-то в недоуменье была, и на того думала, и на другого; чего греха таить, мекала и на тебя, и как приехала из Питера Таифа, так все это
дело и распутала, как
по ниточкам. А потом и сам Патап Максимыч сказывал, что давно Василья Борисыча в зятья себе прочил.
— А ты не вдруг… Лучше помаленьку, — грубо
ответил Корней. — Ты, умная голова, то разумей, что я Корней и что на всякий спех у меня свой смех. А ты бы вот меня к себе в дом повел, да хорошеньку фатеру отвел, да чайком бы угостил, да винца бы поднес, а потом бы уж и спрашивал,
по какому
делу, откуда и от кого я прибыл к тебе.
— При себе больше держит, редко куда посылает, разве
по самым важным
делам, —
отвечал Володеров. — Парень ухорез, недаром родом сызранец. Не выругавшись, и Богу не помолится.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, —
ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза
по три или
по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это
дело, сам посуди…
— Потому и прошу, —
ответил Морковников. — А тебе еще на три
дня вздумалось откладывать. Ну как в три-то
дня до трех рублей добежит?.. Тогда уж мне больно накладно будет, Никита Федорыч. Я был в надежде на твое слово… Больше всякого векселя верю ему. Так уж и ты не обидь меня. Всего бы лучше сейчас же
по рукам из двух рублей сорока… Условийцо бы написали, маклерская отсель недалече, и было б у нас с тобой
дело в шляпе…
—
По судам
дело наше пошло, —
отвечал Петр Степаныч. — Обнадеживают, что скоро покончат.
По осени надо будет свое получить.
— Как же мне об нем не задуматься? — грустно
ответил Абрам. — Теперь хоть
по крестьянству его взять — пахать ли, боронить ли — первый мастак, сеять даже уж выучился. Опять же насчет лошадей… О прядильном
деле и поминать нечего, кого хошь спроси, всяк тебе скажет, что супротив Харлама нет другого работника, нет, да никогда и не бывало. У Марка Данилыча вся его нитка на отбор идет, и продает он ее, слышь, дороже против всякой другой.
— Получил, —
ответил Смолокуров. — Точно что получил. Что ж из того?… Мне твоих денег, любезный друг, не надо, обижать тебя я никогда не обижу. Учет
по завтрашний
день учиним; сколько доведется с тебя за этот месяц со
днями процентов получить, а остальное, что тобой лишнего заплачено из капитала, вычту, тем и
делу конец.
— В самом
деле, —
отвечала Марья Ивановна. — И
по преданиям так выходит и
по всем приметам. Тут и Святой ключ, и надгробный камень преподобного Фотина, заметны ямы, где стоял дом, заметны и огородные гряды.
— Дай Бог, чтобы было по-вашему, Марко Данилыч, — с тоской и рыданьями
отвечала Дарья Сергевна. — А все-таки заботно, все-таки опасливо мне за нее. Во сне ее то и
дело вижу да все таково нехорошо: либо разодетую, разубранную в шелках, в бархатах, в жемчугах да в золоте, либо мстится мне, что пляшет она с каким-то барином, а не то вижу всю в цветах каких-то диковинных… Не к добру такие сны, Марко Данилыч.
— Проезжает
по своему
делу купчиха Дарья Сергевна. Слыхали, может, про Смолокуровых, про Марка Данилыча — из его семьи, —
отвечал Василий Фадеев.
— В Самару на житье переехал, —
ответил Сергей Андреич. —
Дела ведет на широкую руку — теперь у него четыре либо пять пароходов, да, опричь того, салотопенный завод. Баранов в степи закупает, режет их в Самаре и сало вытапливает.
По первой гильдии торгует, того и жди, что в городские головы попадет.
— Успеешь, красное солнышко, успеешь, моя золотая, — тихо
отвечала ей Марья Ивановна. — Повремени немножко. Кой-какие
дела по именьям задержали меня здесь. Как только управлюсь, так и поедем. Да что это вдруг тебе домой захотелось? Прежде про дом и не поминала, а теперь вдруг встосковалась.
— Тут вышло что-то странное, —
отвечал Денисов. — Все это было так еще недавно, и много людей, видевших его и говоривших с ним, еще живы; рассказы их противоречивы. Понять нельзя… Кто говорит, что пробыл он с людьми Божьими только шесть
дней, кто уверяет, что жил он с ними три года; а есть и такие, что уверяют, будто старец жил с ними целых двенадцать лет, отлучаясь куда-то
по временам.
— Чубалов, Герасим Силыч, —
ответила Дарья Сергевна. — В деревне Сосновке он живет. Прежде частенько бывал у Марка Данилыча, и обедывал, и ночевывал, а иной раз и
по два и
по три
дня у него гостил. Да вот уж с год, как ни разу не бывал. Болтал Василий Фадеев, что какие-то у него расчеты были с покойником, и Герасим Силыч остался им недоволен. А другое
дело, может, все это и вздор. Ведь Фадеев что ни слово, то соврет.
— Хотелось бы то́тчас после Крещенья, только не знаю, управимся ли, —
отвечал Петр Степаныч. — Домик в городе присмотрел, надо купить его да убрать как следует, запасы
по хозяйству тоже надо сделать, прислугу нанять, лошадей завести, экипажи купить. Мало ль сколько
дела, а на все время требуется.
— Именно оттого, —
ответил Самоквасов, — только Фленушку я и не видал почти тогда. При мне она постриглась. Теперь она уж не Фленушка, а мать Филагрия… Ну да Господь с ней. Прошу я вас, не помышляйте никогда о ней — было у нас с ней одно баловство, самое пустое
дело, не стоит о нем и вспоминать.
По правде говорю,
по совести.
— Славу Богу, и Ермолай Васильич и все его домашние здравствуют и вам кланяться наказывали, —
отвечал Семен Петрович. — А так как довелось мне
по хозяйскому
делу в Москву ехать, так Ермолай Васильич и заблагорассудил, чтоб я теперь же заехал к вам в Комаров с ежегодным подаянием, какое каждый раз от него посылается.
— Гостить долго мне не приходится, —
ответил Семен Петрович. — В Москву спешу
по хозяйским
делам. Завтра бы утром, пожалуй, и выехал.
Неточные совпадения
На вопрос, не делатель ли он фальшивых бумажек, он
отвечал, что делатель, и при этом случае рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова: как, узнавши, что в его доме находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, опечатали дом его и приставили караул, на каждую дверь
по два солдата, и как Чичиков переменил их все в одну ночь, так что на другой
день, когда сняли печати, увидели, что все были ассигнации настоящие.
«Ты видел, —
отвечала она, — ты донесешь!» — и сверхъестественным усилием повалила меня на борт; мы оба
по пояс свесились из лодки; ее волосы касались воды; минута была решительная. Я уперся коленкою в
дно, схватил ее одной рукой за косу, другой за горло, она выпустила мою одежду, и я мгновенно сбросил ее в волны.
Вот они и сладили это
дело…
по правде сказать, нехорошее
дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне
отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а что Казбич — разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите, что ж я мог
отвечать против этого?.. Но в то время я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой
день.
— Я готов-с и
отвечаю… но уймитесь, сударыня, уймитесь! Я слишком вижу, что вы бойкая!.. Это… это… это как же-с? — бормотал Лужин, — это следует при полиции-с… хотя, впрочем, и теперь свидетелей слишком достаточно… Я готов-с… Но, во всяком случае, затруднительно мужчине…
по причине пола… Если бы с помощью Амалии Ивановны… хотя, впрочем, так
дело не делается… Это как же-с?
— И в самом
деле по оказии-то лучше, —
отвечал Илья Иванович и, пощелкав перо об стол, всунул в чернильницу и снял очки.