— Не под силу мне будет, Марко Данилыч, — молвил на то Чубалов. — Денег-то велику́ больно сумму за книги требуют, а об рассрочке
и слышать не хотят, сейчас все деньги сполна на стол. Видно, надо будет отказаться от такого сокровища.
— Этого мне никак сделать нельзя, сударыня Варвара Петровна. Как же можно из дядина дома уйти? — пригорюнившись, с навернувшимися на глазах слезами, сказала Лукерьюшка. — Намедни по вашему приказанью попросилась было я у него в богадельню-то, так он
и слышать не хочет, ругается. Живи, говорит, у меня до поры до времени, и, ежель выпадет случай, устрою тебя. Сначала, говорит, потрудись, поработай на меня, а там, даст Бог, так сделаю, что будешь жить своим домком…
— Каждая по-своему распорядилась, — отвечал Патап Максимыч. — Сестрица моя любезная три дома в городу-то построила, ни одного не трогает, ни ломать, ни продавать не хочет. Ловкая старица. Много такого знает, чего никто не знает. Из Питера да из Москвы в месяц раза по два к ней письма приходят. Есть у нее что-нибудь на уме, коли не продает строенья. А покупатели есть, выгодные цены дают, а она
и слышать не хочет. Что-нибудь смекает. Она ведь лишнего шага не ступит, лишнего слова не скажет. Хитрая!
Неточные совпадения
Про тюленя́ да про поташ
и слышать барин
не хочет.
— За мной оставь, Герасим Силыч, пожалуйста за мной, — стал он просить Чубалова. — А ежели другому уступишь,
и знать тебя
не хочу,
и на глаза тогда мне
не кажись…
Слышишь?
Петербургские вельможные друзья в благодарность за резвых рысаков предлагали Луповицкому выхлопотать его сыновьям звание пажей, но Александр Федорыч, до поездки в Петербург сильно тосковавший, что,
не будучи генерал-лейтенантом,
не может отдать детей в пажеский корпус,
и слышать теперь о том
не хотел.
Лежа в соседней каюте, Патап Максимыч от слова до слова
слышал слова Алексея. «Вот, — думает он, —
хотя после
и дрянным человеком вышел, а все-таки старого добра
не забыл. А небойсь, словом даже
не помянул, как я к его Марье Гавриловне приходил самую малую отсрочку просить по данному векселю. А добро помнит. Хоть
и совсем человек испортился, а все-таки помнит».
— Она вам тетка еще бог знает какая: с мужниной стороны… Нет, Софья Ивановна, я
и слышать не хочу, это выходит: вы мне хотите нанесть такое оскорбленье… Видно, я вам наскучила уже, видно, вы хотите прекратить со мною всякое знакомство.
Вот я думал бежать от русской зимы и прожить два лета, а приходится, кажется, испытать четыре осени: русскую, которую уже пережил, английскую переживаю, в тропики придем в тамошнюю осень. А бестолочь какая: празднуешь два Рождества, русское и английское, два Новые года, два Крещенья. В английское Рождество была крайняя нужда в работе — своих рук недоставало: англичане
и слышать не хотят о работе в праздник. В наше Рождество англичане пришли, да совестно было заставлять работать своих.
Неточные совпадения
Сажают прямо против Тани, //
И, утренней луны бледней //
И трепетней гонимой лани, // Она темнеющих очей //
Не подымает: пышет бурно // В ней страстный жар; ей душно, дурно; // Она приветствий двух друзей //
Не слышит, слезы из очей //
Хотят уж капать; уж готова // Бедняжка в обморок упасть; // Но воля
и рассудка власть // Превозмогли. Она два слова // Сквозь зубы молвила тишком //
И усидела за столом.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу,
не писатель виноват, виноваты читатели,
и прежде всего читатели высшего общества: от них первых
не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими
и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что
и не захочешь,
и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос
и картавя, по-английски произнесут, как следует птице,
и даже физиономию сделают птичью,
и даже посмеются над тем, кто
не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем
не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем,
и вовсе
не было в диковинку
слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному,
хотя бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо,
хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь,
не стоящая никакого внимания!» —
и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!»
И это непременно обойдет весь город,
и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта
и потом признают, что это
не стоит внимания
и не достойно, чтобы о нем говорить.
Ведь они вас поносят, как человека честолюбивого, гордого, который
и слышать ничего
не хочет, уверен в себе, — так пусть же увидят всё, как оно есть.
Признаюсь, я испугался,
хотя мой собеседник очень был занят своим завтраком: он мог
услышать вещи для себя довольно неприятные, если б неравно Грушницкий отгадал истину; но, ослепленный ревностью, он
и не подозревал ее.