Неточные совпадения
Хаживали сергачи со своими питомцами куда глаза
глядят, ходили вдоль и поперек
по русской земле, заходили и в Немечину на Липецкую ярмарку.
В каждом заводе
по господскому дому поставил, и каждый дом дворцом
глядел.
Грустил
по брате Марко Данилыч; грустила и его молодая жена Олена Петровна, тяжело ей было
глядеть на подругу, что, не видав брачного венца, овдовела.
С Дуней на руках в другую горницу перешел Марко Данилыч. Окна раскрыты, яркое майское солнце горит в поднебесье, отрадное тепло
по земле разливая; заливаются в лазурной высоте жаворонки, а в тенистом саду поет соловей — все
глядит весело, празднично… Девочка радостно хохочет, подпрыгивая на отцовских руках и взмахивая пухленькими ручками.
Сумрачно
глядел Марко Данилыч, молчал и, глубоко вздыхая, гладил
по головке ненаглядную дочку.
Робко вступает Дуня на палубу, дрожащей поступью идет за отцом в уютную каюту, садится у окна,
глядит на маленький свой городок, что причудливо раскинулся
по берегу, полугорьям и на верху высокой кручи…
— Вестимо, не тому, Василий Фадеич, — почесывая в затылках, отвечали бурлаки. — Твои слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему. А мы-то, гляди-ка, чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како дело вышло!.. Что теперича нам за это будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел, скажи, Христа ради, что нам за это будет?
— Розно толкуют-с, — перебирая пальцами и
глядя в сторону, ответил Фадеев. — На орошинских баржáх был намедни разговор, что тюленю надо быть рубля на два, а
по другим караванам толкуют, что будет два с гривной, даже двух рублей с четвертаком ожидают. Дело закрытое-с…
— Ох уж эти мне затеи! — говорила она. — Ох уж эти выдумщики! Статочно ль дело
по ночам в лодке кататься! Теперь и в поле-то опасно, для того что росистые ночи пошли, а они вдруг на воду… Разум-от где?.. Не диви молодым, пожилые-то что? Вода ведь теперь холодна, давно уж олень копытом в ней ступил. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала — в лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового цвету заварю. Напейся на ночь-то.
Молча слушает Илья Авксентьич жалобы и плач черноризиц на бедность и нужды, что их впереди ожидают, но равнодушно
глядит на слезные токи, что обильно текут
по бледным ланитам скорбных матерей.
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным голосом говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно, ни минуты покоя не знала. Что ни делаю, что ни вздумаю, а все одно да одно на уме. Тяжело мне было, Грунюшка, так тяжело, что, кажется, смерть бы легче принять.
По реке мы катались, с косной. С нами был… Добрый такой… правдивый… И так он
глядел на меня и таким голосом говорил со мной, что меня то в жар, то в озноб.
— Что ж это ты? Побывай у них… Девицы хорошие, любят тебя, — молвил Марко Данилыч, по-прежнему
глядя на улицу. — А то с одной Аграфеной Петровной хороводишься… Только у тебя и света в окошке… Так, ласточка ты моя, делать не годится.
Гляди-ка,
гляди, высыпал полк сатанин, расселись
по стульям на помосте скверные еретицы, целая дюжина никак.
Глянь-ка, последние остались — даже и еретицы-то спать захотели, разбрелись
по своим мурьям.
— Врать, что ли, я стану тебе?.. Вчера начались продажи малыми партиями. Седов продал тысячи полторы, Сусалин тысячу. Брали
по два
по шести гривен, сроки двенадцать месяцев, уплата на предбудущей Макарьевской… За наличные — гривна скидки. Только мало наличных-то предвидится… Разве Орошин вздумает скупать. Только ежели с ним захочешь дело вести, так
гляди в оба, а ухо держи востро.
На другой день вечером у Дорониных
по уголкам две парочки сидели: два жениха, две невесты. А третья пара, Зиновий Алексеич с Татьяной Андревной,
глядя на них, не нарадовались.
— У них, слышь, тут приключенья разные были? — сказал Самоквасов, по-прежнему
глядя в окошко.
Повидавшись с матушкой Таисеей, воротился на квартиру,
гляжу — письмо меня ждет, прочитал, вижу, то дело,
по коему у Макарья я проживал, отложено.
— А я тебе от скуки-то гостинца привез, — молвил Марко Данилыч, указывая на короб. —
Гляди, что книг-то, — нáдолго станет тебе. Больше сотни.
По случаю купил.
И с тех пор и дни и ночи стала Дуня просиживать над мистическими книгами.
По совету Марьи Ивановны, она читала их
по нескольку раз и вдумывалась в каждое слово… Показалось ей наконец, будто она понимает любезные книги, и тогда совсем погрузилась в них. Мало кто от нее с тех пор и речей слыхал. Марко Данилыч,
глядя на Дуню, стал крепко задумываться.
Правеж чернобылью порос, от бани следов не осталось, после Нифонтова пожара Миршень давно обстроилась и потом еще не один раз после пожаров перестраивалась, но до сих пор кто из церкви ни пойдет, кто с базару ни посмотрит, кто ни
глянет из ворот, у всякого что бельмы на глазах за речкой Орехово поле, под селом Рязановы пожни, а
по краю небосклона Тимохин бор.
Разгорелась потеха, рассыпались бойцы
по лугу, а красные девицы, ровно спугнутая лебединая стая, без оглядки понеслись под угорье — там старики, люди пожилые, молодицы и малолетки, стоя гурьбами, на бой
глядят.
— Кажется, немножко понимаю, а впрочем, там много, что мне не
по уму, — с простодушной, детской откровенностью и милой простотой отвечала Дуня, восторженно
глядя на Марью Ивановну и горячо целуя ее руку. — И в других книжках тоже не всякое слово могу понимать… Неученая ведь я!.. А уж как рада я вам, Марья Ивановна!.. Вы ученая, умная — теперь вы мне все растолкуете.
— Кто же ее неволит? — с ясной улыбкой ответил Марко Данилыч. — Сказано ей: кто придется
по сердцу, за того и выходи, наперед только со мной посоветуйся, отец зла детищу не пожелает, а молоденький умок старым умом крепится. Бывали у нас и женишки, сударыня, люди все хорошие, с достатками. Так нет — и
глядеть ни на кого не хочет.
По-настоящему, человеку-то Божьему не след бы и
глядеть на видимый мир.
— Хоть бы водицы испил, — молвил игумен. — Слушать даже болезненно. Поди к келейнику — он даст тебе напиться. Да как стакан-то в руки возьмешь, приподними его, да,
глядя на донышко, трижды
по трижды прочти: «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его». Помогает. Пользительно.
Василий Борисыч тут же был. Не
по нраву ему были слова тестевы, но ведь он из его рук
глядел, а потому, не разводя лишних слов, вздохнул и только промолвил вполголоса...
— Довольно знаю, — сказал Чубалов. — Недобрый человек, разбойником так и
глядит, недаром в народе Прожженным его прозвали. Признаться, я всегда дивился, как это Марко Данилыч, при его уме, такого человека в приближенье держит. Знаю я про иные дела Корнеевы — давно
по нем тюрьма тоскует.
—
По глазам вижу, что радехонька. Меня не проведешь, — улыбаясь и пристально
глядя на Дуню, сказала Аграфена Петровна.
Того и
гляди пороша помешает ихней затее,
по первому снежку увидят следы, придется от палатки лесом утекать, а лесом столько добра на себе не сволочешь, сколько можно его
по дороге стащить.
— Так вот, надо мне послать тебя в Красну Рамень, на мельницы, — молвил Патап Максимыч. — Возьми ты его с собой, только, чур,
глядеть за ним в оба, да чтобы не балбесничал, а занимался делом, какое ему поручишь. Да чтобы мамошек там не заводил — не в меру до них он охоч. Хоть и плохонький, взглянуть, кажется бы, не на что, а такой ходок
по части женского пола, что другого такого не вдруг сыскать.
Неточные совпадения
На грудь кладет тихонько руку // И падает. Туманный взор // Изображает смерть, не муку. // Так медленно
по скату гор, // На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин к юноше спешит, //
Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял на утренней заре, // Потух огонь на алтаре!..
Глядишь — и площадь запестрела. // Всё оживилось; здесь и там // Бегут за делом и без дела, // Однако больше
по делам. // Дитя расчета и отваги, // Идет купец взглянуть на флаги, // Проведать, шлют ли небеса // Ему знакомы паруса. // Какие новые товары // Вступили нынче в карантин? // Пришли ли бочки жданных вин? // И что чума? и где пожары? // И нет ли голода, войны // Или подобной новизны?
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала,
по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь
глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы в кабак… того и
гляди, пойдешь на старости лет
по миру!
То направлял он прогулку свою
по плоской вершине возвышений, в виду расстилавшихся внизу долин,
по которым повсюду оставались еще большие озера от разлития воды; или же вступал в овраги, где едва начинавшие убираться листьями дерева отягчены птичьими гнездами, — оглушенный карканьем ворон, разговорами галок и граньями грачей, перекрестными летаньями, помрачавшими небо; или же спускался вниз к поемным местам и разорванным плотинам —
глядеть, как с оглушительным шумом неслась повергаться вода на мельничные колеса; или же пробирался дале к пристани, откуда неслись, вместе с течью воды, первые суда, нагруженные горохом, овсом, ячменем и пшеницей; или отправлялся в поля на первые весенние работы
глядеть, как свежая орань черной полосою проходила
по зелени, или же как ловкий сеятель бросал из горсти семена ровно, метко, ни зернышка не передавши на ту или другую сторону.