Полчаса не прошло, а они уж весело смеялись, искали, кто виноват, и никак не могли отыскать. Забыты все тревожные думы, нет больше места подозреньям, исчезли мрачные мысли.
В восторге блаженства не могут наглядеться друг на друга, наговориться друг с другом. И не заметил Меркулов, как пролетело время. Половина третьего, пора на биржу ехать с Васильем Петровичем. Нечего делать — пришлось расстаться.
— С первого взгляда похожи они на скачку, на пляску, на языческие хороводы, — ответила Варенька. — И если бы увидал язычник святое «радение» людей Божьих, непременно назвал бы его неистовым скаканьем, богопротивною пляской. Но это «радение» к Богу. Сказано: «Вселюся в них и похожду» — и вот когда вселится он в людей своих, тогда и ходит в них. Божьи люди
в восторге тогда пребывают, все забывают, землю покидают, в небесах пребывают.
Неточные совпадения
Не ответила Дуня, но крепко прижалась к отцу.
В то время толпа напирала, и прямо перед Дуней стал высокий, чуть не
в косую сажень армянин… Устремил он на нее тупоумный сладострастный взор и от
восторга причмокивал даже губами. Дрогнула Дуня — слыхала она, что армяне у Макарья молоденьких девушек крадут. Потому и прижалась к отцу. Протеснился Марко Данилыч
в сторону, стал у прилавка, где были разложены екатеринбургские вещи.
И опять принялся тискать
в объятиях Никиту Федорыча. Тот насилу освободился от его
восторгов.
Не часто «ходил
в слове» Кирилло, зато грозно грехи обличал, громом гремел
в исступленном
восторге,
в ужас и трепет всех приводил,
в иное же время ни с кем почти не говаривал, редко кто слово от него слыхал.
Зато стал углубляться
в значение церковных песнопений, от одних умилялся душой, от других приходил
в священный
восторг; поэзия Дамаскина его восхищала.
— Девять чинов ангельских
в небесном
восторге носятся кругами, а посреди их дух святой, — сказала Марья Ивановна. — Знаешь стихеру на Благовещенье: «С небесных кругов слетел Гавриил»? Вот они те небесные круги. Такими же кругами и должны мы носиться пред Богом и прославлять его
в «песнях новых». Увидишь, услышишь…
Дьякон отошел, но не мог уняться.
Восторг и его обуял. Лег он
в переднем углу на спине и, неистово размахивая над собою пальмой, свое продолжал...
Вскрикнула от радости маленькая Дуня и
в детском
восторге вихрем помчалась к красивым цветочкам…
Какова она была
в святом
восторге?..
— Говорила, что
в минуты священного
восторга сам Бог вселяется
в людей и входит
в них, по Писанию: «Вселюся
в них и похожду»! — с жаром продолжала Варенька.
Благодушно улыбался Марко Данилыч, глядя на воздаваемый ему почет. А больше всего тем был он счастлив, тем доволен, что подставил подножку Онисиму Самойлычу. «Лопнет с досады пес смердящий! —
в радостном
восторге думал Марко Данилыч. — Передернет его, как услышит он, что я весь караван скупил».
Все встрепенулись, повскакали со стульев и диванов. Еще не зная,
в чем дело, иные женщины уже стали впадать
в исступленный
восторг… Послышались вздохи, радостные рыданья, громкие клики и визг — ровно десятки кликуш
в одно место собрались.
Погруженная
в раздумье, Дуня не чувствовала
восторга, что каждый раз находил на нее на радениях. Сидит безмолвная, недвижимая, взоры у ней строгие, взгляд суровый. А меж тем громче и громче раздаются неистовые вопли, плач и рыданья. Ждут не дождутся на кругу пророчицы. Ждут не дождутся Дуни. Все жаждут слышать из уст ее проречения… А она ровно мертвая. Склонила голову
в изнеможенье, пребывая
в строгом бесчувственном покое.
Сказала и без чувств упала наземь. Подняли ее, положили на диванчик возле Дуни. Тяжело дышала Варенька. Из высоко и трепетно поднимавшейся груди исходили болезненные, жалобные стоны. Всю ее сводило и корчило
в судорогах. Марья Ивановна бережно прикрыла ее покровцем. Но из других, бывших
в сионской горнице, никто не встревожился ее припадком. Все были рады ему. С набожным
восторгом говорили хлысты...
Смотрит… Нет, это не сонная греза, не таинственное виденье. Совсем не то, что видала она
в минуты
восторга в сионской горнице и что являлось ей
в тиши полуночного часа, когда предавалась она созерцанию.
— Не удивляйся, — сказала она пришедшей
в себя Дуне. — Люди простые, выражают
восторг попросту, по-своему. Многого не понимают и понять не могут. А все-таки избрáнные сосуды благодати.
— Получила, но после великого собора. А на этом соборе она уж изменилась, — сказала Марья Ивановна. — Я сидела возле нее и замечала за ней. Нисколько не было
в ней
восторга; как ни упрашивали ее — не пошла на круг. С тех пор и переменилась… Варенька говорила с ней. Спроси ее.
Помолчав немного, Егор Сергеич еще выпил чашку чая и продолжал рассказ, постепенно воодушевляясь и приходя
в исступленный
восторг...
Не увлекайся мирской суетой и помни всегда, что не
в ней заключается полнота духа, праведное восхищение и душевный ни с чем не сравнимый
восторг.
Когда печка разгорелась, Дуня заперлась изнутри и покидала
в огонь белые ризы, еще недавно так с
восторгом ею надеваемые.
Возвышенные и душу возвышающие слова царя-псалмопевца подходили к душевному состоянию Дарьи Сергевны и заставили ее забыть на время заботы и попеченья о будущем житье-бытье.
В благочестивом
восторге страстно увлеклась она чтением псалтыря. Кончив вторую кафизму, принялась за третью, за четвертую и читала до позднего вечера, а наемная канонница храпела на всю моленную, прикорнув
в тепле на лавочке за печкой.
Когда кадриль кончилась, Сонечка сказала мне «merci» с таким милым выражением, как будто я действительно заслужил ее благодарность. Я был
в восторге, не помнил себя от радости и сам не мог узнать себя: откуда взялись у меня смелость, уверенность и даже дерзость? «Нет вещи, которая бы могла меня сконфузить! — думал я, беззаботно разгуливая по зале, — я готов на все!»
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его
восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна
в тишине лесов // Одна с опасной книгой бродит, // Она
в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой
восторг, чужую грусть, //
В забвенье шепчет наизусть // Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни был он, // Уж верно был не Грандисон.
Она поэту подарила // Младых
восторгов первый сон, // И мысль об ней одушевила // Его цевницы первый стон. // Простите, игры золотые! // Он рощи полюбил густые, // Уединенье, тишину, // И ночь, и звезды, и луну, // Луну, небесную лампаду, // Которой посвящали мы // Прогулки средь вечерней тьмы, // И слезы, тайных мук отраду… // Но нынче видим только
в ней // Замену тусклых фонарей.
Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слез и единодушного
восторга взволнованных им душ; к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка с закружившеюся головою и геройским увлечением; ему не позабыться
в сладком обаянье им же исторгнутых звуков; ему не избежать, наконец, от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведет ему презренный угол
в ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же изображенных героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта.
Так, томимый голодом
в изнеможении засыпает и видит перед собою роскошные кушанья и шипучие вина; он пожирает с
восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче; но только проснулся — мечта исчезает… остается удвоенный голод и отчаяние!