Неточные совпадения
И не
было на Андрея Родивоныча ни суда, ни расправы; не только в Питере, в соседней Москве не знали про
дела его…
Ценными подарками Таврического удивить
было нельзя, зато нарочные то и
дело скакали с поташовских заводов то в Петербург, то под Очаков с редкими плодами заводских теплиц, с солеными рыжиками, с кислой капустой либо с подновскими огурцами в тыквах.
Зараз двух невест братья приглядели — а
были те девицы меж собой свойственницы, сироты круглые, той и другой по восьмнадцатому годочку только что ми́нуло. Дарья Сергевна шла за Мокея, Олена Петровна за Марку Данилыча. Сосватались в Филипповки; мясоед в том году
был короткий, Сретенье в Прощено воскресенье приходилось, а старшему брату надо
было в Астрахань до во́дополи съездить. Решили венчаться на Красну горку, обе свадьбы справить зáраз в один
день.
Дело было Великим постом, вздумалось ему на померзлом море потешиться — на «беленького» съездить.
— Матерью Дуне
буду я, — сказала она. — Бога создателя ставлю тебе во свидетели, что, сколько смогу, заменю ей тебя… Но замуж никогда не посягну — земной жених до
дня воскресенья в пучине морской почивает, небесный царит над вселенной… Третьего нет и не
будет.
Была она вдова губернского секретаря, служившего когда-то в полиции и скончавшего пьяные
дни свои под забором невдалеке от питейного.
Не
было у ней постоянного жилища — где
день, где ночь привитала.
Улыбнулась Дуня, припала личиком к груди тут же сидевшей Дарьи Сергевны. Ровно мукá, побелела Анисья Терентьевна, задрожали у ней губы, засверкали глаза и запрыгали… Прости-прощай, новенький домик с полным хозяйством!.. Прости-прощай, капитал на разживу! Дымом разлетаются заветные думы, но опытная в житейских
делах мастерица виду не подала, что у ней нá сердце. Скрепя досаду, зачала
было выхвалять перед Марком Данилычем Дунюшку: и разуму-то она острого, и такая девочка понятливая, да такая умная.
Перво-наперво — неверная, у попов у церковных, да у дьяконов хлеб
ест, всяко скоблено рыло, всякого табашника и щепотника за добрых людей почитает, второ
дело смотница, такая смотница, что не приведи Господи.
В тот
день Дуня именинница
была, восемь годов ей минуло.
Марку Данилычу старица Божия понравилась; целые вечера проводил он с ней в беседах не только от Божественного писания, но и о мирских
делах; ловкая уставщица
была и в них сведуща…
Много ездила она по
делам обительским, по всему старообрядству вела обширное знакомство, и ее рассказы очень
были занятны Марку Данилычу.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие
дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как
есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
«И то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а не то и двух, а котора у мастерицы
была в обученье, дура-то дурой окажется, да к тому же и злобы много накопит в себе…» А Макрина тотчáс ему на те речи: «С мужьями у таких жен, сколько я их ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни
день, то в дому содом да драна грамота, и таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а
дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
При Дунюшке до ее возраста останусь, где б она ни жила, — конечно, ежели это вашей родительской воле
будет угодно, — а отвезете ее, в дому у вас я на один
день не останусь.
Последнее мое вам слово:
будет Дунюшка жить в обители, и я с ней
буду, исполню завет Оленушкин, не захотите, чтоб я
была при ней,
дня в дому у вас не останусь…
— Мое
дело сторона, — вмешалась при этом Макрина. — А по моему рассужденью,
было бы очень хорошо, если б и при Дунюшке в обители Дарья Сергевна жила. Расскажу вам, что у нас в Комарове однажды случилось, не у нас в обители — у нас на этот счет оборони Господи, — а в соседней в одной.
И пошла рассказывать ни так ни сяк не подходящее к
делу. Ей только надо
было отвести в сторону мысли Смолокурова; только для того и речь повела… И отвела… мастерица
была на такие отвороты.
— Так за чем
дело стало? — молвил Марко Данилыч. — Отпишите матушке, отвела бы местечко поближе к себе, а я на том месте домик выстрою Дунюшке… До осени
поспеем и построить, и всем приукрасить его.
— Да, уж пожалуйста, поскорее напишите, матушка, — торопил ее Марко Данилыч. — Завтра же, кстати, день-от почтовый, можно
будет письмо отослать.
У Лещовых гостей
было много, но Дуня никого даже не заметила, но,
бывши с отцом в Петров
день на старом своем пепелище, в обители матушки Манефы, казанского купчика Петра Степаныча Самоквасова маленько заприметила.
—
Дело непривычное, — улыбаясь на дочь, молвил Марко Данилыч. — Людей-то мало еще видала. Город наш махонький да тихой, на улицах ни души, травой поросли они. Где же Дунюшке
было людей видеть?.. Да ничего, обглядится, попривыкнет маленько. Согрешить хочу, в цирк повезу, по театрам поедем.
Не
было бы частику́, все бы рыбное
дело хоть брось.
— Как-нибудь да
поделим, — молвил Петр Степаныч. — Я и на то, пожалуй,
буду согласен, чтоб деньгами за свою часть в заводах получить… Новы бы тогда построил…
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. — По моим обстоятельствам, это
дело совсем не подходящее. Ни привычки нет, ни сноровки. Как всего, что по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в одни руки не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда
будет хорошего?
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по тому, сколь велик привоз. На караван ездят только те, кому
дело до рыбы
есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
— Все едино! Известно, им все едино, ихни же солдаты крайни пароходы обкрадывают… Трех рабочих еще туда поставь, караул бы
был бессменный:
день и ночь караулили бы.
— Так что же что четвертый
день? Хоть бы шестой
был али седьмой, так и то невелика беда, — сказал Смолокуров.
— Вестимо, не тому, Василий Фадеич, — почесывая в затылках, отвечали бурлаки. — Твои слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему. А мы-то, гляди-ка, чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како
дело вышло!.. Что теперича нам за это
будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел, скажи, Христа ради, что нам за это
будет?
— То-то вот и
есть, — жалобно и грустно ответил рабочий. — Ведь десять-то ден мало-мальски три целковых надо положить, да здесь вот еще четыре
дня простою. Ведь это, милый человек, четыре целковых — вот что посуди.
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и в малом потакать не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало бы еще, так вы бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами… Так доймет, что до гроба жизни
будете нонешний
день поминать…
— А ведь Сидорка-от умно рассудил, — молвил парень, что знаком
был с линьками самарскими, казанскими и макарьевскими. — Чего в самом
деле?.. Айда, ребята, сбежим гурто́м… Веселее!.. Пущай Маркушка лопнет с досады!
— Мне всего три целковых получки… А как засадят, так в самом
деле накладно
будет… Дороже обойдется… Я сбегу.
— Сговоришь с ним!.. Как же!.. — молвил Василий Фадеев. — Не в примету разве вам
было, как он, ничего не видя, никакого
дела не разобравши, за сушь-то меня обругал? И мошенник-от я у него, и разбойник-от! Жиденька!.. Веслом, что ли, небо-то расшевырять, коли солнцо́в нет… Собака так собака и
есть!.. Подойди-ка я теперь к нему да заведи речь про ваши
дела, так он и не знай что со мной поделает… Ей-Богу!
— За глаза, — отвечал тот. — В самом
деле, вместе-то ехать
будет охотнее… Да вот не знай сам-от, удосужусь ли.
Дошло
дело и до квасу на семи солодах и до того, как надо печь папушники, чтоб
были они повсхожее да попышнее, затем перевели речь на поварское
дело — тут уж ни конца, ни краю не виделось разговорам хозяюшек.
— Не след бы мне про тюлений-то жир тебе рассказывать, — сказал Марко Данилыч, — у самого этого треклятого товару целая баржа на Гребновской стоит. Да уж так и
быть, ради милого дружка и сережка из ушка. Желаешь знать напрямик, по правде, то
есть по чистой совести?.. Так вот что скажу: от тюленя, чтоб ему дохнуть, прибытки не прытки. Самое распоследнее
дело… Плюнуть на него не стоит — вот оно что.
— Уж как мне противен
был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба —
дело иное: к Успеньеву
дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук не сойдет.
— Какое же касательство может
быть Китаю до сундучников? — с удивленьем и почти с недоверьем спросил Зиновий Алексеич. — Пущай бы их там себе воевали на здоровье, нам-то какое тут
дело?
— То-то вот и
есть… — молвил Смолокуров. — Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к тем народам, что китайцу подвластны. Как пошла у них там завороха, сундуков-то им и не надо. От войны, известно
дело, одно разоренье, в сундуки-то чего тогда станешь класть?.. Вот, поди, и распутывай
дела: в Китае дерутся, а у Старого Макарья «караул» кричат. Вот оно что такое коммерция означает!
То-то и
есть: молодые-то люди что новы горшки — то и
дело бьются, а наш-от старый горшок хоть берестой повит, да три века живет.
Оттого, что бы там по вашим
делам ни случилось, ото всех наших во всякое время скорая вам
будет помощь…
— Нет еще, а грешным
делом сбираюсь, — отвечал Доронин. — Стоящие люди заверяют, что хоша там и бесу служат, а бесчиния нет, и девицам, слышь,
быть там не зазорно… Думаю повеселить дочек-то, свожу когда-нибудь… Поедем-ка вместе, Марко Данилыч!
— Розно толкуют-с, — перебирая пальцами и глядя в сторону, ответил Фадеев. — На орошинских баржáх
был намедни разговор, что тюленю надо
быть рубля на два, а по другим караванам толкуют, что
будет два с гривной, даже двух рублей с четвертаком ожидают.
Дело закрытое-с…
— Нисколько мы не умничаем, господин купец, — продолжал нести свое извозчик. — А ежели нашему брату до всех до этих ваших делов доходить вплотную, где то́
есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше
дело — сказал седок ехать куда, вези и деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно и посверх такцыи на чаек прибавит. Наше
дело все в том только и заключается.
По вечерам и ярманочные, и городские трактиры битком набиты. Чаю
выпивают количество непомерное. После, как водится, пойдут в ход закусочки, конечно, с прибавленьицем. В Москве — в Новотроицком, у Лопашева и в других излюбленных купечеством трактирах — можно только чай
пить, но закусывать, а пуще того винца рюмочку
выпить — сохрани Господи и помилуй!.. Зазорное
дело!.. У Макарья не то: там и московским, и городовым купцам, яко в пути находящимся, по все
дни и по вся ночи — разрешения на вся.
Возле зал небольшие комнатки для маклерских
дел устроены
были.
Все бы, кажется,
было приспособлено к потребностям торговцев, обо всем подумали, ни о чем не забыли, но, к изумленью строителя, купцы в Главный дом не пошли, а облюбовали себе трактиры, памятуя пословицу, что еще у Старого Макарья на Желтых Песках сложилась: «Съездить к Макарью — два
дела сделать: поторговать да покуликать».
Был тут еще Веденеев Дмитрий Петрович, человек молодой, всего друго лето стал вести
дела по смерти родителя.
Посмотреть на него — загляденье: пригож лицом, хорош умом, одевается в сюртуки по-немецкому, по праздникам даже на фраки дерзает, за что старуха бабушка клянет его, проклинает всеми святыми отцами и всеми соборами: «Забываешь-де ты, непутный, древлее благочестие, ересями прельщаешься, приемлешь противное Богу одеяние нечестивых…» Капиталец у Веденеева
был кругленький:
дела он вел на широкую руку и ни разу не давал оплошки; теперь у него на Гребновской караван в пять баржéй стоял…