— Не буду, лебедушка, не буду, — рыдал Никифор. — Покарай меня Господь, коль забуду зарок, что даю тебе… Молись обо мне, окаянном, святая душенька!.. Ах, Настенька, Настенька!.. Не знаешь, каково
я любил тебя… А подойти близко боялся. Что ж?.. Пьян завсегда, мерзко ведь тебе было взглянуть на меня… Только издали любовался тобой… Помолись за меня Царю Небесному, перед его престолом стоючи…
Неточные совпадения
— Сама сиротой
я была. Недолго была по твоей любви да по милости, а все же помню, каково
мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог
тебя мне послал да мамыньку, оттого и не спознала
я горя сиротского. А помню, каково было бродить по городу… Ничем не заплатить
мне за твою любовь, тятя; одно только вот перед Богом
тебе говорю:
люблю тебя и мамыньку, как родных отца с матерью.
Как же не
любить мне лесов, болезный
ты мой, как
мне не
любить их?..
— Да что ж
ты полагаешь? — сгорая любопытством, спрашивала Таифа. — Скажи, Пантелеюшка… Сколько лет
меня знаешь?.. Без пути лишних слов болтать не охотница, всякая тайна у
меня в груди, как огонь в кремне, скрыта. Опять же и сама
я Патапа Максимыча, как родного,
люблю, а уж дочек его, так и сказать не умею, как
люблю, ровно бы мои дети были.
— Не
любишь ты меня!.. — отрывисто сказала она полушепотом и вырвала из рук Алексея ленту и перстень.
— Настенька!.. Друг
ты мой сердечный!.. — умоляющим голосом заговорил Алексей, взяв за руку девушку. — Какое
ты слово опять молвила!.. Я-то
тебя не
люблю?.. Отдай, отдай ленту да колечко, отдай назад, моя ясынька, солнышко мое ненаглядное…
Я не
люблю?.. Да
я за
тебя в огонь и в воду пойду…
— Знаю
я это, сызмалу родители тому научили, — молвил Алексей, — а все же грозен и страшен Патап Максимыч
мне… Скажу по тайне, Пантелей Прохорыч, ведь
я тебя как родного
люблю, знаю — худого
мне от
тебя не будет…
— Нешто
ты, парень, думаешь, что наш чин не
любит овчин? — добродушно улыбаясь, сказал Патап Максимыч. — Полно-ка
ты. Сами-то мы каких великих боярских родов? Все одной глины горшки!.. А думалось
мне на досуге душевно покалякать с твоим родителем… Человек, от кого ни послышишь, рассудливый, живет по правде… Чего еще?.. Разум золота краше, правда солнца светлей!.. Об одеже стать ли тут толковать?
— Слушай-ка, что
я скажу
тебе, — положив руку на плечо Алексея и зорко глядя ему в глаза, молвил Патап Максимыч. — Человек
ты молодой, будут у
тебя другой отец, другая мать… Их-то станешь ли
любить?.. Об них-то станешь ли так же промышлять, будешь ли покоить их и почитать по закону Божьему?..
— А
ты лисьим-то хвостом не верти, — молвила Фленушка, ударив Алексея по лбу чайной ложечкой. — Сказано, при Марьюшке таиться нечего. Рассказывай же: каково видались, каково расставались.
Люблю ведь
я, парень, про эти дела слушать — пряником не корми.
Любил я тебя, души в
тебе не чаял, в зятья прочил, а теперь отвратилась от
тебя душа моя…
— Врать, что ли,
я тебе стану? — сурово отозвался румяный торговец, едва взглянув на Алексея. — Коли говорю «купила» — значит, купила. Пустых речей болтать не
люблю… — И, обратясь к Алексееву соседу, сказал: — На той неделе в четверг Молявин Василий Игнатьич в Казани находился. При
мне у маклера с Залетовым был… При
мне и условие писано. Антип-от Гаврилыч, значит, по сестриной доверенности.
— Не в одеже дело, милый
ты мой, а в душе, — сказала она, ласкаясь к нему. —
Люби только
меня, не разлюбливай, во всем другом делай, как знаешь.
— Разве не вижу
я любви твоей ко
мне, матушка? Аль забыла
я твои благодеяния? — со слезами ответила ей Фленушка. — Матушка, матушка!.. Как перед истинным Богом скажу
я тебе: одна
ты у
меня на свете, одну
тебя люблю всей душой моей, всем моим помышлением… Без
тебя, матушка,
мне и жизнь не в жизнь — станешь умирать и
меня с собой бери.
— Полно, а
ты полно, Фленушка!.. Полно, моя дорогая!.. — взволнованным донельзя голосом уговаривала ее сама до слез растроганная Манефа. — Ну что это
тебе запало в головоньку!.. Верю, моя ластушка, верю, голубушка, что
любишь меня… А мне-то как не
любить тебя!.. Ох, Фленушка, Фленушка!.. Знала бы
ты да ведала!..
Ой
ты, любчик, голубчик
ты мой,
Ты сухой ли, немазаный мой,
Полюби-ка
меня, девушку!
Хочешь
любишь, хочешь нет —
Ни копейки денег нет!
— Нет, матушка, нет!.. Теперь никого не
люблю… Нет, не
люблю больше никого… — твердым голосом, но от сильного волненья перерывая почти на каждом слове речь свою, проговорила Фленушка. — Будь спокойна, матушка!.. Знаю…
ты боишься, не сбежала бы
я… не ушла бы уходом… Самокруткой не повенчалась бы… Не бойся!.. Позора на
тебя и на обитель твою не накину!.. Не бойся, матушка, не бойся!.. Не будет того, никогда не будет!.. Никогда, никогда!.. Бог
тебе свидетель!.. Не беспокой же себя… не тревожься!..
— Мудрены твои речи, Грунюшка, не понять
мне их. Но
ты любишь меня, а ложь никогда с языка твоего не сходила. Верю
тебе, верю, моя добрая, милая Грунюшка! — говорила Дуня, осыпая поцелуями Аграфену Петровну.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!