Неточные совпадения
— Значит, и мясное
надо и рыбное. Стряпка одна не управится? Пошли в Ключову за Никитишной, знатно стряпает,
что твой московский трактир. Подруги, чай, тоже приедут из Комарова к девкам-то?
— Свежего купим. Гости хорошие,
надо, чтоб все по гостям было. Таковы у нас с тобой, Аксинья, будут гости,
что не токмо цветочного чаю, детища родного для них не пожалею. Любую девку отдам! Вот оно как!
— Не учил отец смолоду, зятю не научить, как в коломенску версту он вытянулся, — сказал на то Патап Максимыч. — Мало я возился с ним? Ну, да
что поминать про старое? Приглядывать только
надо, опять бы
чего в кабак со двора не стащил.
К вечеру
надо было ему назад к отцу в Поромово прийти повестить, на
чем в ряде сошлись.
Матушка Клеопатра, из Жжениной обители, пришла к Глафириным и стала про австрийское священство толковать, оно-де правильно, надо-де всем принять его, чтоб с Москвой не разорваться, потому-де,
что с Рогожского пишут, по Москве-де все епископа приняли.
По-моему, и нам бы
надо принять, потому
что в Москве, и в Казани, на Низу и во всех городах приняли.
И то у него на уме было,
что, забрав чересчур подрядной работы, много тысяч посуды
надо ему по домам заказать.
— Бог тебе судья, Флена Васильевна, — сказал Алексей. — За
что же ты
надо мной насмеялась?.. Ведь этак человека недолго уморить!
Обычай «крутить свадьбу уходом» исстари за Волгой ведется, а держится больше оттого,
что в тамошнем крестьянском быту каждая девка, живучи у родителей, несет долю нерадостную. Девкой в семье дорожат как даровою работницей и замуж «честью» ее отдают неохотно.
Надо, говорят, девке родительскую хлеб-соль отработать; заработаешь — иди куда хочешь. А срок дочерних заработков длинен: до тридцати лет и больше она повинна у отца с матерью в работницах жить.
—
Что тебе
надо? — спросила она, опустив глаза в землю.
Алексей долго ждать себя не заставил. Только зашабашили работники, он сказал,
что ему, по хозяйскому приказу,
надо пересмотреть остальные короба с посудой и засветло отослать их на пристань, и отправился в подклет. Фленушка его караулила и дала знать Насте. Настя спустилась в подклет.
— Жениться
надо, кум, вот
что, — сказал Патап Максимыч.
— Слушай, тятя,
что я скажу, — быстро подняв голову, молвила Груня с такой твердостью,
что Патап Максимыч, слегка отшатнувшись, зорко поглядел ей в глаза и не узнал богоданной дочки своей. Новый человек перед ним говорил. — Давно я о том думала, — продолжала Груня, — еще махонькою была, и тогда уж думала: как ты меня призрел, так и мне
надо сирот призирать. Этим только и могу я Богу воздать… Как думаешь ты, тятя?.. А?..
— Без ее согласья, известно, нельзя дело сладить, — отвечал Патап Максимыч. — Потому хоша она мне и дочка, а все ж не родная. Будь Настасья постарше да не крестная тебе дочь, я бы разговаривать не стал, сейчас бы с тобой по рукам, потому она детище мое — куда хочу, туда и дену. А с Груней
надо поговорить. Поговорить,
что ли?
— И
что ж, в самом деле, это будет, мамынька! — молвила Аграфена Петровна. — Пойдет тут у вас пированье, работникам да страннему народу столы завтра будут, а он, сердечный, один, как оглашенный какой, взаперти. Коль ему места здесь нет, так уж в самом деле его запереть
надо. Нельзя же ему с работным народом за столами сидеть, слава пойдет нехорошая. Сами-то, скажут, в хоромах пируют, а брата родного со странним народом сажают. Неладно, мамынька, право, неладно.
И вот уж строит он в Питере каменный дом, да такой,
что пеший ли, конный ли только
что с ним поверстаются, так ахают с дива: «Эк, мол, какие палаты сгромоздил себе Патап Максимыч, Чапурин сын!..» «Нечего делать, в гильдию записаться
надо, потому
что тогда заграничный торг заведем, свои конторы будем иметь!..
Бежать не удалось… Патап Максимыч помешал…
Надо жить под одной кровлею с ним… И Фленушка тут же… Бедная, бедная!.. Чует ли твое сердечушко,
что возле тебя отец родной!
— Оно, конечно, воля Божия первей всего, — сказал старый Снежков, — однако ж все-таки нам теперь бы желательно ваше слово услышать, по тому самому, Патап Максимыч,
что ваша Настасья Патаповна оченно мне по нраву пришлась — одно слово, распрекрасная девица, каких на свете мало живет, и паренек мой тоже говорит,
что ему невесты лучше не
надо.
— Сейчас нельзя, — заметил Стуколов. —
Чего теперь под снегом увидишь?
Надо ведь землю копать, на дне малых речонок смотреть… Как можно теперь? Коли условие со мной подпишешь, поедем по весне и примемся за работу, а еще лучше ехать около Петрова дня, земля к тому времени просохнет… болотисто уж больно по тамошним местам.
— Летом нельзя мне, — заметил Патап Максимыч. — Да кума могу попросить, Ивана Григорьича. А коли ему недосужно, вот его спосылаю, — прибавил он, показывая на Алексея. — Теперь-то
что же
надо делать?
— Да ты расскажи по порядку, как этим делом
надо орудовать, как его в ход-от пустить? — допрашивал паломника Патап Максимыч. — Хоть наше дело не то, чтобы луб драть, однако ж по этому делу,
что про лыкодеров ты молвил, то и к нашему брату пристало: в понятии не состоим, взяться не умеем.
— Вот
что, — сказал Стуколов, — складчину
надо сделать, компанию этакую. Слыхал про компании,
что складочными деньгами дела ведут?
— Да покаместь гроша не потребуется, — отвечал Стуколов. — Пятьдесят тысяч
надо не сразу, не вдруг. Коли дело плохо пойдет, кто нам велит деньги сорить по-пустому? Вот как тебе скажу — издержим мы две аль три тысячи на ассигнации, да если увидим,
что выгоды нет, вдаль не поедем, чтоб не зарваться…
— А за то,
что он первый опознал про такое богатство, — отвечал Стуколов. — Вот, положим, у тебя теперь сто тысяч в руках, да разве получишь ты на них миллионы, коль я не укажу тебе места, не научу, как
надо поступать? Положим, другой тебя и научит всем порядкам: как заявлять прииски, как закрепить их за собой… А где копать-то станешь?.. В каком месте прииск заявишь?.. За то, чтобы знать, где золото лежит, давай деньги епископу… Да и денег не
надо — барыши пополам.
—
Чего еще
надо? — взглянув на жену исподлобья, спросил Патап Максимыч.
У Патапа Максимыча в самом деле новые мысли в голове забродили. Когда он ходил взад и вперед по горницам, гадая про будущие миллионы, приходило ему и то в голову, как дочерей устроить. «Не Снежковым чета женихи найдутся, — тогда думал он, — а все ж не выдам Настасью за такого шута, как Михайло Данилыч…
Надо мне людей богобоязненных, благочестивых, не скоморохов,
что теперь по купечеству пошли. Тогда можно и небогатого в зятья принять, богатства на всех хватит».
— Какая тут матка? Бредишь ты,
что ли? — с досадой молвил Патап Максимыч. — Тут дело
надо делать, а он про свою матку толкует.
— Да слышишь ты аль нет,
что вечор ей
надо было на осенник казать, а она на сивер тянула, — сказал Патап Максимыч.
Артемий слез и объявил,
что саням
надо бы пройти, потому отводы невеликие, а волочки непременно
надо долой.
— Видим,
что справская, настоящая государева, — отвечал дядя Онуфрий. — А глядеть все-таки
надо — без того нельзя, потому артель,
надо, чтоб все видели… Ноне же этих проклятых красноярок [В Поволжском крае так зовут фальшивые ассигнации.] больно много развелось… Не поскорби, ваше степенство, не погневайся… Без того, чтоб бумажку не оглядеть, в артели нельзя.
Но тем дело не кончилось:
надо было теперь старшого выбирать на место уезжавшего Онуфрия. Тут уж какой шум да гам поднялись,
что хоть вон беги, хоть святых выноси.
Наберутся скоро, потому
что всякому лесовать
надо, без этого деньгу не добудешь…
Собирает он казачий круг, говорит казакам такую речь: «Так и так, атаманы-молодцы, так и так, братцы-товарищи: пали до меня слухи,
что за морем у персиянов много тысячей крещеного народу живет в полону в тяжелой работе, в великой нужде и горькой неволе;
надо бы нам, братцы, не полениться, за море съездить потрудиться, их, сердечных, из той неволи выручить!» Есаулы-молодцы и все казаки в один голос гаркнули: «Веди нас, батька, в бусурманское царство русский полон выручать!..» Стенька Разин рад тому радешенек, сам первым делом к колдуну.
— Артель лишку не берет, — сказал дядя Онуфрий, отстраняя руку Патапа Максимыча. —
Что следовало — взято, лишнего не
надо… Счастливо оставаться, ваше степенство!.. Путь вам чистый, дорога скатертью!.. Да вот еще
что я скажу тебе, господин купец; послушай ты меня, старика: пока лесами едешь, не говори ты черного слова. В степи как хочешь, а в лесу не поминай его… До беды недалече… Даром,
что зима теперь, даром,
что темная сила спит теперь под землей… На это не надейся!.. Хитер ведь он!..
— Нет, Яким Прохорыч, с тобой толковать
надо поевши, — молвил Патап Максимыч. — Да, кстати, и об ужине не мешает подумать… Здесь, у Воскресенья, стерляди первый сорт, не хуже васильсурских. Спосылать,
что ли, к ловцам на Левиху [Деревня в версте от Воскресенья на Ветлуге, где ловят лучших стерлядей.].
— То-то же, — сказал игумен. — А
чем наши иконы позолочены? Все своим ветлужским золотом. Погоди, вот завтра покажу тебе ризницу, увидишь и кресты золотые, и чаши, и оклады на евангелиях, все нашего ветлужского золота. Знамо дело, такую вещь
надо в тайне держать; сказываем,
что все это приношение благодетелей… А какие тут благодетели? Свое золото, доморощенное.
— Ахти, закалякался я с тобой, разлюбезный ты мой, Патап Максимыч, — сказал он. — Слышь, вторы кочета поют, а мне к утрени
надо вставать… Простите, гости дорогие, усните, успокойтесь… Отец Спиридоний все изготовил про вас: тебе, любезненькой мой, Патап Максимыч, вот в этой келийке постлано, а здесь налево Якиму Прохорычу с Самсоном Михайлычем. Усни во здравие, касатик мой, а завтра, с утра, в баньку пожалуй… А
что, на сон-от грядущий, мадеры рюмочку не искушаешь ли?
Крепко полюбился игумен Патапу Максимычу. Больно по нраву пришлись и его простодушное добросердечие, его на каждом шагу заметная домовитость и уменье вести хозяйство, а пуще всего то,
что умеет людей отличать и почет воздавать кому следует. «На все горазд, — думал он, укладываясь спать на высоко взбитой перине. — Молебен ли справить, за чарочкой ли побеседовать… Постоянный старец!..
Надо наградить его хорошенько!»
— Да уж, видно,
надо будет в Осиповку приехать к тебе, — со стонами отвечал Стуколов. — Коли Господь поднимет, праздник-от я у отца Михаила возьму… Ох!.. Господи помилуй!.. Стрельба-то какая!.. Хворому человеку как теперь по распутице ехать?.. Ох… Заступнице усердная!.. А там на Фоминой к тебе буду… Ох!.. Уксусу бы мне,
что ли, к голове-то, либо капустки кочанной?..
— Твое дело было уверять его, тебе
надо было говорить,
что в город не по
что ездить… А ты
что понес?.. Эх ты, фофан, в землю вкопан!.. Ну если б он сунулся в город с силантьевским-то песком? Сам знаешь, каков он… Пропали б тогда все мои труды и хлопоты.
— А тебе
что за дело? — сказал паломник. — Ступай с Богом, не мешай. Мне
надо еще письмо дописать.
— Ну, ну, не серчай, — говорил Патап Максимыч. — Не в ту силу говорено,
что не верю тебе… На всякий случай, опаски ради слово молвилось, потому дело такое — проносу не любит,
надо по тайности.
— Невдомек! — почесывая затылок, молвил Патап Максимыч. — Эка в самом деле!.. Да нет, постой, погоди, зря с толку меня не сшибай… — спохватился он. — На Ветлуге говорили,
что этот песок не справское золото; из него, дескать,
надо еще через огонь топить настоящее-то золото… Такие люди в Москве, слышь, есть. А неумелыми руками зачнешь тот песок перекалывать, одна гарь останется… Я и гари той добыл, — прибавил Патап Максимыч, подавая Колышкину взятую у Силантья изгарь.
— Завтра после часов
надо сходить к ней, повидаться, гостинцы снести, — озабоченно говорила Манефа. — А вам, матери и девицы, Аксинья Захаровна тоже гостинцев прислала за то,
что хорошо ее ангелу праздновали, по рублю на сестру пожаловала, опричь иного. Завтра, мать Таифа, — прибавила она, обращаясь к казначее, — возы придут. Прими по росписи… Фленушка, у тебя никак роспись-то?
— Да. А ты слушай: только увидела она его, сердце у ней так и закипело. Да без меня бы не вышло ничего, глаза бы только друг на друга пялили… А
что в ней, сухой-то любви?.. Терпеть не могу…
Надо было смастерить… я и смастерила — сладились.
— У медведя лапа-то пошире, да и тот в капкан попадает, — смеючись, подхватила Фленушка. — Сноровку
надо знать, Марьюшка… А это уж мое дело, ты только помогай. Твое дело будет одно: гляди в два, не в полтора, одним глазом спи, другим стереги, а
что устережешь, про то мне доводи. Кто мигнул, кто кивнул, ты догадывайся и мне сказывай. Вот и вся недолга…
И теперь вижу,
что Бога молили вы как не
надо лучше, потому
что, вот как перед самим истинным Христом, вовсе не думал по рыбе займоваться, потому думал, дело плевое, а вышло дело-то способное.
— Антипушка, пора тебе закон свершить, а невесту тебе я сыскал. Матвея Петровича Солодова дочку Аннушку видал?.. Хозяйка по тебе: смирная, работящая, из себя казиста — видная такая, кость широкая, собой девка здоровенная, надолго тебе ее хватит, небось не овдовеешь… Говорю тебе, по всем статьям останешься доволен… Завтра сватов
надо засылать, для того
что мясоеду остается немного… Скорым делом вас окрутим; благо поп с Иргиза наехал.
Воротясь из Казани, Евграф Макарыч, заметив однажды,
что недоступный, мрачный родитель его был в веселом духе, осторожно повел речь про Залетовых и сказал отцу: «Есть, мол, у них девица очень хорошая, и если б на то была родительская воля, так мне бы лучше такой жены не
надо».
— Ишь ты! — усмехнулся отец. — Я его на Волгу за делом посылал, а он девок там разыскивал. Счастлив твой Бог,
что поставку хорошо обладил, не то бы я за твое малодушие спину-то нагрел бы. У меня думать не смей самому невесту искать… Каку даст отец, таку и бери… Вот тебе и сказ… А жениться тебе в самом деле пора. Без бабы и по хозяйству все не ходко идет, да и в дому жи́лом не пахнет… По осени беспременно
надо свадьбу сварганить, надоело без хозяйки в доме.