Неточные совпадения
— Какие речи ты от Настасьи Патаповны мне переносила?.. Какие слова говорила?.. Зачем
же было душу мою мутить? Теперь не знаю,
что и
делать с собой — хоть камень на шею да в воду.
Прогуляв деньги, лошадей да коров спустил, потом из дому помаленьку стал продавать, да года два только и дела
делал,
что с базара на базар ездил: по субботам в Городец, по воскресеньям в Катунки, по понедельникам в Пучеж, — так целую неделю, бывало, и разъезжает, а неделя прошла, другая пришла, опять за те
же разъезды.
— А ты не гляди снаружи, гляди снутри, — сказал Патап Максимыч. — Умница-то какой!.. Все может
сделать, а уж на работу — беда!.. Так я его, куманек, возлюбил,
что, кажись, точно родной он мне стал. Вот и Захаровна то
же скажет.
—
Что же это ты, на срам,
что ли, хочешь поднять меня перед гостями?.. А?.. На смех ты это
делаешь,
что ли?.. Да говори
же, спасенница… Целый, почитай, вечер с гостями сидела, все ее видели, и вдруг, ни с того ни с сего, ночью, в самые невесткины именины, домой собраться изволила!.. Сказывай,
что на уме?.. Ну!.. Да
что ты проглотила язык-от?
— Летом нельзя мне, — заметил Патап Максимыч. — Да кума могу попросить, Ивана Григорьича. А коли ему недосужно, вот его спосылаю, — прибавил он, показывая на Алексея. — Теперь-то
что же надо
делать?
—
Что же настоечки-то?.. Перед чайком-то?.. Вот зверобойная, а вот зорная, а эта на трефоли настояна… А не то сладенькой не изволишь ли?.. Яким Прохорыч, ты любезненькой мой, человек знакомый, и ты тоже, Самсон Михайлович, вас потчевать много не стану. Кушайте, касатики,
сделайте Божескую милость.
— Ах ты, любезненькой мой!..
Что же нам делать-то? — отвечал игумен. — Дело наше заглазное. Кто знает, много ль у них золота из пуда выходит?.. Как поверить?..
Что дадут, и за то спаси их Христос, Царь Небесный… А вот как бы нам с тобой да настоящие промысла завести, да дело-то бы
делать не тайком, а с ведома начальства, куда бы много пользы получили… Может статься, не одну бы сотню пудов чистого золота каждый год получали…
— Я-то тут при
чем? — возразила Марья Гавриловна. — Для дочерей не
сделает, для сестры больной не
сделает, а для меня-то с какой
же стати?
— Да я все про Настю. Сказывала я тебе,
что надо ее беспременно окрутить с Алешкой… Твоего саратовца в поезжане возьмем — кулаки у него здоровенные… Да мало ль будет хлопот, мало ль к
чему пригодится. Мой анафема к тому
же времени в здешних местах объявится. Надо всем заодно
делать. Как хочешь, уговори своего Семена Петровича. Сказано про шелковы сарафаны, то и помни.
— Много ли знаешь ты своего тятеньку!.. — тяжело вздохнув, молвила ей Аксинья Захаровна. — Тридцать годов с ним живу, получше тебя знаю норов его… Ты
же его намедни расстроила, молвивши,
что хочешь в скиты идти… Да коль я отпущу тебя, так он и не знай
чего со мной натворит. Нет, и не думай про езду в Комаров…
Что делать?.. И рада бы пустить, да не смею…
— Как не
сделают? — возразила Марья Гавриловна. — Про Иргиз поминали вы, а в Казани я знаю купчиху одну, Замошникова пó муже была. Овдовевши,
что мое
же дело, поехала она на Иргиз погостить. Там в Покровском монастыре игуменья, матушка Надежда, коли слыхали, теткой доводилась ей…
— Ин вот
что сделаем, — сказала Манефа, — отпишу я Петру Спиридонычу, оставил бы он тебя в скитах до конца собраний и ответил бы мне беспременно с первой
же почтой… Каков ответ получим, таково и сотворим. Велит ехать — часу не задержу, остаться велит — оставайся… Ладно ли так-то будет?
Сам бы, пожалуй, к хорошему месту тотчас
же тебя и пристроил, потому
что вижу — голова ты с мозгом, никакое дело из рук у тебя не валится, это я от самого Патапа Максимыча не один раз слыхал, — только сам посуди, умная голова, могу ли я для тебя это
сделать, коли у вас что-нибудь вышло с Патапом Максимычем?
— Этого я не говорил, Патап Максимыч, — возразил Василий Борисыч. — Как
же можно сказать,
что бес все
делает?.. Добра никогда он творити не может и правды такожде… Где зло, где неправда, там уж, конечно, дело не наше, его.
— Ох, уж и Никита-то Васильич твои
же речи мне отписывает, — горько вздохнула Манефа. — И он пишет,
что много старания Громовы прилагали, два раза обедами самых набольших генералов кормили, праздник особенный на даче им
делали, а ни в
чем успеха не получили. Все, говорят, для вас рады
сделать, а насчет этого дела и не просите, такой, дескать, строгий о староверах указ вышел,
что теперь никакой министр не посмеет ни самой малой ослабы попустить…
—
Что же нам
делать, Алешенька?..
Что ж
делать, голубчик ты мой? — почти со слезами говорила Марья Гавриловна, припав лицом к плечу возлюбленного.
—
Что нам до людей?.. — в страстном порыве вскликнула Марья Гавриловна. —
Делай скорей… Завтра
же… А чтоб людям поменьше пришлось про нас толковать,
сделаем вот
что: говорено было венчаться осенью, повенчаемся теперь
же… Ищи попа. Петровки пройдут — будем муж и жена.
— Да ведь сказал
же я тебе,
что без того дома нельзя купить, чтоб самой тебе в гражданской палате в книге не расписаться, — сказал Алексей. — А если до венца с людьми видеться не хочешь, как
же это сделать-то?
На ту пору у Колышкина из посторонних никого не было. Как только сказали ему о приходе Алексея, тотчас велел он позвать его, чтоб с глазу на глаз пожурить хорошенько: «Так, дескать, добрые люди не
делают, столь долго ждать себя не заставляют…» А затем объявить,
что «Успех» не мог его дождаться, убежал с кладью до Рыбинска, но это не беда: для любимца Патапа Максимыча у него на другом пароходе место готово, хоть тем
же днем поступай.
Опять
же и покорна всегда,
что ни велишь, безответно все
делает…
— Велеть нам с Петром Степанычем самокрутку ладить скорей, вот
что надобно
делать, — подхватил Семен Петрович. — Мы с ним зараз. Шапки с головы ухватить не успеешь, как будешь повенчан…
Что же?.. Решай!..
— Ты плачешь, матушка!.. — сквозь слезы лепетала, прижимаясь к Манефе, Фленушка. — Вот какая я злая, вот какая я нехорошая!.. Огорчила матушку, до слез довела… Прости меня, глупую!.. Прости, неразумную!.. Полно
же, матушка, полно!.. Утоли сердце, успокой себя… Не стану больше глупых речей заводить, никогда из воли твоей я не выйду… Вечно буду в твоем послушанье.
Что ни прикажешь, все
сделаю по-твоему…
— Где сегодня уехать! Как возможно! — ответил Феклист Митрич. — Хоша у нее по судам все подмазано, а секретарь Алексей Сергеич по ее желанью
сделает все,
чего она ни захочет, только в один день совершить купчую все-таки нельзя
же… Завтра, не то и послезавтра здесь пробудут. Повидаться,
что ли, желательно?.. Так она у Полуехта Семеныча пристает — вон наискосок-от домик стоит…
— А, вот вы куда? Я согласен, что это болезнь, как и все переходящее через меру, — а тут непременно придется перейти через меру, — но ведь это, во-первых, у одного так, у другого иначе, а во-вторых, разумеется, во всем держи меру, расчет, хоть и подлый, но
что же делать? Не будь этого, ведь этак застрелиться, пожалуй, пришлось бы. Я согласен, что порядочный человек обязан скучать, но ведь, однако ж…
Неточные совпадения
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, //
Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «Как быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, // Пора; а
что мне
делать с ней? // Всем наотрез одно и то
же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит по лесам одна».
— Но представьте
же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит,
что мне
делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Это человек, который не то
что именьем помещика, — целым государством управит. Будь у меня государство, я бы его сей
же час
сделал министром финансов.
Как они
делают, бог их ведает: кажется, и не очень мудреные вещи говорят, а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский
же советник бог знает
что расскажет: или поведет речь о том,
что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если
же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется,
чем та, которая его слушает.
— Ваше сиятельство, — сказал Муразов, — кто бы ни был человек, которого вы называете мерзавцем, но ведь он человек. Как
же не защищать человека, когда знаешь,
что он половину зол
делает от грубости и неведенья? Ведь мы
делаем несправедливости на всяком шагу и всякую минуту бываем причиной несчастья другого, даже и не с дурным намереньем. Ведь ваше сиятельство
сделали также большую несправедливость.