Неточные совпадения
— Уж
что ни скажешь ты, Максимыч, — сказала Аксинья Захаровна. — Про родных дочерей неподобные слова говоришь! Бога-то побоялся
бы да людей постыдился
бы.
—
Что тебе, Максимыч, слушать глупые речи мои? — молвила на то Аксинья Захаровна. — Ты голова. Знаю,
что ради меня, не ради его, непутного, Микешку жалеешь. Да сколь же еще из-за него, паскудного, мне слез принимать, глядя на твои к нему милости? Ничто ему, пьянице,
ни в прок,
ни в толк нейдет. Совсем, отято́й, сбился с пути. Ох, Патапушка, голубчик ты мой, кормилец ты наш, не кори за Микешку меня, горемычную. Возрадовалась
бы я, во гробу его видючи в белом саване…
Это была из себя больно некрасивая, рябая, неуклюжая как ступа, зато здоровенная девка, работала за четверых и
ни о
чем другом не помышляла, только
бы сытно пообедать да вечером, поужинав вплотную, выспаться хорошенько.
— Сначала речь про кельи поведи, не заметил
бы,
что мысли меняешь. Не то твоим словам веры не будет, — говорила Фленушка. — Скажи: если, мол, ты меня в обитель не пустишь, я, мол, себя не пожалею: либо руки на себя наложу, либо какого
ни на есть парня возьму в полюбовники да «уходом» за него и уйду… Увидишь, какой тихонький после твоих речей будет… Только ты скрепи себя,
что б он
ни делал. Неровно и ударит: не робей, смело говори да строго, свысока.
— Говорил,
что в таких делах говорится, — отвечала Фленушка. —
Что ему без тебя весь свет постыл,
что иссушила ты его,
что с горя да тоски деваться не знает куда и
что очень боится он самарского жениха. Как я
ни уверяла,
что опричь его
ни за кого не пойдешь, — не верит. Тебе
бы самой сказать ему.
Уж как, кажется,
ни колотил Никифор жены своей, уж как, кажется,
ни постыла она ему была за то,
что сама навязалась на шею и обманом повенчалась с ним, а жалко стало ему Мавры, полюбилась тут она ему с чего-то. Проклятого разлучника, скоробогатовского целовальника, так
бы и прошиб до смерти…
Понимал Патап Максимыч,
что за бесценное сокровище в дому у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава тихого, кроткого, росла и красой полнилась Груня. Не было человека, кто
бы, раз-другой увидавши девочку, не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча души в ней не чаяли, хоть и немногим была постарше их Груня, однако они во всем ее слушались.
Ни у той,
ни у другой никаких тайн от Груни не бывало. Но не судьба им была вместе с Груней вырасти.
Ни слова не ответила Настя. Аграфена Петровна, пристально поглядев на нее, подумала: «Это неспроста, что-нибудь да есть на уме. Это не оттого,
что ждет жениха, другое что-нибудь тут кроется.
Что ж
бы это такое?»
— Горько мне стало на родной стороне.
Ни на
что бы тогда не глядел я и не знай куда
бы готов был деваться!.. Вот уже двадцать пять лет и побольше прошло с той поры, а как вспомнишь, так и теперь сердце на клочья рваться зачнет… Молодость, молодость!.. Горячая кровь тогда ходила во мне… Не стерпел обиды, а заплатить обидчику было нельзя… И решил я покинуть родну сторону, чтоб в нее до гробовой доски не заглядывать…
— Молчи ты, какое тут еще ружье! Того и гляди сожрут… — тревожно говорил Патап Максимыч. — Глянь-ка, глянь-ка, со всех сторон навалило!.. Ах ты, Господи, Господи!.. Знать
бы да ведать,
ни за
что бы не поехал… Пропадай ты и с Ветлугой своей!..
А коли какое стороннее дело подойдет, вот хоть
бы ваше, тут он
ни при
чем, тут уж артель
что хочет, то и делает.
— Нашему брату этого нельзя, — молвил Патап Максимыч. — Живем в миру, со всяким народом дела бывают у нас; не токма с церковниками — с татарами иной раз хороводимся… И то мне думается,
что хороший человек завсегда хорош, в какую
бы веру он
ни веровал… Ведь Господь повелел каждого человека возлюбить.
— Пустое городишь, Патап Максимыч, — сказал паломник. — Мало ль
чего народ
ни врет? За ветром в поле не угоняешься, так и людских речей не переслушаешь. Да хоть
бы то и правда была, разве нам след за клады приниматься. Тут враг рода человеческого действует, сам треклятый сатана… Душу свою,
что ли, губить! Клады — приманка диавольская; золотая россыпь — Божий дар.
— Как
бы ты ему не советовал в город ехать, он
бы не вздумал этого, — сказал Стуколов. — Чапурин совсем в тебе уверился, стоило тебе слово сказать,
ни за
что бы он не поехал… А ты околесную понес… Да чуть было и про то дело не проболтался… Не толкни я тебя, ты
бы так все ему и выложил… Эх ты, ворона!..
— Приказывай, крестный,
что ни велишь, мигом исполним, только
бы мочи да уменья хватило, — отвечал Колышкин.
Мать Лариса доказывать стала,
что не нам, дескать, о таком великом деле рассуждать, каков
бы, дескать, Коряга
ни был, все же законно поставлен в попы, а Филарета: «Коли, говорит, такого сребролюбца владыко Софроний поставил, значит-де, и сам он того же поля ягода, недаром-де молва пошла,
что он святыней ровно калачами на базаре торгует».
Выпадали случаи, столь обычные в жизни торгового человека,
что Гавриле Маркелычу деньги бывали нужны до зарезу; тогда всякий
бы с радостью готов был одолжить его, но Залетов
ни за
что на свете копейки у чужих людей не брал.
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С кем в городе
ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот
что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по мысли придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по всем статьям хороша… Почитала
бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое
что, как сами знаете.
— И в самом деле! — подхватила Марья Гавриловна. —
Чего бы лучше? Тут главное, чтоб до матушки, пока не поправится, никаких забот не доводить… А здешних кого к ней
ни посади, каждая зачнет сводить речь на дела обительские.
Чего бы лучше Настеньки с Парашей… Только отпустит ли их Патап-от Максимыч?.. Не слышала ты, воротился он домой аль еще нет?
Чем бы денег
ни добыть, а без них нельзя жить!..»
— Охота была! — отозвался Патап Максимыч. — Наплевала
бы, да и полно… С дурой
чего вязаться? Бабий кадык ничем не загородишь —
ни пирогом,
ни кулаком.
— За
что ни стало продать. Вел
бы Трофим в четверг на базар, — сказала Манефа. — Кур много ли несется? — спросила она подошедшую Виринею.
По-новому сердце забилось… Во
что бы то
ни стало захотелось поближе взглянуть на красавца… Решила скорей идти к Манефе, чтоб увидеть его. Тотчас принялась одеваться. Надела синее шелковое платье,
что особенно шло ей к лицу.
— Вот горе-то какое у нас, Алексеюшка, — молвил, покачав головой, Пантелей. — Нежданно, негаданно — вдруг… Кажется, кому
бы и жить, как не ей… Молодехонька была, Царство ей Небесное, из себя красавица, каких на свете мало живет, все-то ее любили, опять же во всяком довольстве жила,
чего душа
ни захочет, все перед ней готово… Да, видно, человек гадает по-своему, а Бог решает по-своему.
— Дело хорошее, сударыня, хорошее дело… Убытков не бойтесь. Я
бы и сам пароходы завел, да куда уж мне теперь?.. Не гожусь я теперь
ни на
что…
— По родству у них и дела за едино, — сказала Манефа. — Нам не то дорого,
что Громовы с Дрябиными да с вашими москвичами епископство устрояли, а то,
что к знатным вельможам вхожи и, какие
бы по старообрядству дела
ни были, все до капельки знают… Самим Громовым писать про те дела невозможно, опаску держат, так они все через Дрябиных… Поди, и тут о чем-нибудь извещают… Читай-ка, Фленушка.
— Мало ль
чего не плетут ваши бабьи языки, — строго промолвил жене Трифон Лохматый. — Не слыша слышат, не видя видят, а вестей напустят, смóтницы,
что ни конному,
ни пешему их не нагнать,
ни царским указом их не поворотить… Пуговицы вам
бы на губы-то пришить… Нечего тут!.. Спать ступайте, не мешайте нам про дело толковать.
Если
бы дядя Елистрат чуть не силком затащил его,
ни за
что бы на свете не переступил он порога ее.
И на пристани, и в гостинице, и на хлебной бирже прислушивается Алексей, не зайдет ли речь про какое местечко. Кой у кого даже выспрашивал, но все понапрасну. Сказывали про места, да не такие, какого хотелось
бы. Да и на те с ветру людей не брали, больше все по знакомству либо за известной порукой. А его
ни едина душа по всему городу́ не знает, ровно за тридевять земель от родной стороны он заехал. Нет доброхотов — всяк за себя, и не то
что чужанина, земляка — и того всяк норовит под свой ноготь гнуть.
Правду сказать, он не то чтоб настоящим ходоком от миру был, чтоб нарочно в город посылали его с жалобой, на это он
ни за
что бы в свете не пошел.
— И то правда, — согласился голова, — без нашей, значит, подписи поверить казначею никак невозможно… Тенетнику-то давеча
что летало!.. — задумался он. — Опять же мошка!.. Такого дня во все лето не бывало! Нет уж, как
ни верти, придется до той недели обождать, — решительно сказал Алексею. — И рад
бы радехонек… Со всяким
бы моим удовольствием, да сам видишь, какое дело подошло…
— Да хоть
бы того же Василья Борисыча. Служит он всему нашему обществу со многим усердием; где какое дело случится, все он да он, всегда его да его куда надо посылают. Сама матушка Пульхерия пишет,
что нет у них другого человека
ни из старых,
ни из молодых… А ты его сманиваешь… Грех чинить обиду Христовой церкви, Патапушка!.. Знаешь ли, к кому церковный-от насильник причитается?..
— Над старыми книгами век свой корпят, — продолжала та, — а не знают,
ни что творят,
ни что говорят… Верь мне, красавица, нет на сырой земле
ни единой былиночки, котора
бы на пользу человекам не была создана. Во всякой травке, во всяком цветочке великая милость Господня положена… Исполнена земля дивности его, а любви к человекам у него, света, меры нет… Мы ль не грешим, мы ли злобой да кривдой не живем?.. А он, милосердный, все терпит, все любовью своей покрывает…
Наказала Марья Гавриловна проезжему крестьянину, непременно
бы повидал он Алексея Лохматого, сказал
бы ему,
что место на пароходе для него готово, чтоб, не медля
ни минуты, ехал в Комаров.
Вот разве
что еще: какой
бы тебе грешный человек в жизни
ни встретился, не суди о грехах его, не разузнавай об них, а смирись и в смирении думай,
что нет на земле человека грешнее тебя.
Сердцем той женщине видится, сердцем ей слышится, постылет ей вольный свет,
ни на
что б она, кроме милого, не смотрела, ничего
бы она, кроме любовных его речей, не слыхала…
— Богом прославленных мест на земле —
что звезд на́ небе, — сказал замолчавшему Иосифу Василий Борисыч. — Все такие места одному человеку изведать не можно, а тебе
бы, старче, незнающему сказать, неведущего научить, а не Москву бранить. Тут московские люди
ни в
чем не повинны.
— Раненько
бы еще, матушка, помышлять о том, — сухо отозвался Марко Данилыч. — Не перестарок, погодит… Я ж человек одинокий… Конечно, Дарья Сергеевна за всеми порядками пó дому смотрит, однако же Дуня у меня настоящая хозяйка… В люди, на сторону,
ни за
что ее не отдам, да и сама не захочет покинуть меня, старого… Так ли, Дунюшка?
Ни за
что бы в свете не огорчила она покорную, во всем согласную, во всяких случаях безответную соседку игуменью, если б у самой на душе мало-мальски было спокойнее…
— Мать Юдифа во всем со мной согласна, а за ней и все Улангерски обители пойдут, — сказала Манефа. — А коли сказать тебе, друг мой, откровенно, сама-то я сильно еще колеблюсь…
Ни на
что решиться не могу… Ум раздвоенный, а дело великое!.. Колеблюсь!.. Себя-то
бы вечно не погубить, да и других
бы в напасть не ввести.
— Привыкла я к ней, Фленушка, невдолге ходит за мной, а уж так я к ней приобыкла, так приобыкла,
что без нее мне оченно будет трудно, — понизив голос, сказала Манефа. — За мной-то кому же ходить?.. А Софью опять в ключи не возьму… Нет, нет,
ни за какие блага!.. Опротивела!.. Не видать
бы мне скаредных глаз ее…
— Как
бы знала ты, каково мне на твои слезы глядеть!..
Ни день,
ни ночь с ума ты у меня нейдешь!..
Что в самом деле с тобой станется, как вживе не будет меня!..
— Ладно, ладно, верю… — прервала его Фленушка. — Слушай теперь… Завтра поезжай к попу Сушиле в Свиблово… Задари его, денег не жалей,
что ни запросит, давай… Семену скажи, был
бы с тобой заедино…
— Кто
бы ни говорил, — молвил Семен Петрович. — Не в том сила, кто про твои похожденья мне сказывал, а в том, как пособить,
что посоветовать, как
бы полегче из беды выпутаться. Вот
что. Патап-от Чапурин зверь зверем. Дойдут до него слухи,
что с тобой он поделает?
— Я отсюда сегодня же, — молвил Патап Максимыч, — вечерком по холодку поеду. Значит, здесь простимся. Так ты уж, пожалуйста, Василий Борисыч, не медли
ни отъездом,
ни возвратом.
Что бы тебе завтра же отсюда
бы выехать?..
— Я
бы хотел сказать,
что и батюшке Ивану Матвеичу, и матушке Пульхерии, и Мартыновым, и Гусевым, и всем главным лицам нашего общества ваше решение станет за великую обиду. Они старались, они ради всего христианства хлопотали, а вы, матушка, ровно
бы ни во
что не поставили ихних стараний, не почтили достойно ихних трудов, забот и даже опасности, которой от светского правительства столько они раз себя подвергали.
— Вестимо, их вина, — сказала Таисея. — Как молодым старших учить, как супротив их идти?
Ни в больших,
ни в малых,
ни в путных,
ни в беспутных делах так не ведется… Выкушай-ка, сударь Петр Степаныч, — прибавила она, подавая Самоквасову чашку чаю. — А не то опохмелиться не желаете ли? Я
бы настоечки принесла сорокатравчатой, хорошая настоечка, да рыжечков солененьких либо кисленького
чего, бруснички,
что ли, аль моченых яблочков. Очень пользительно после перепоя-то. Одобряют…
— А еще
бы лучше нá это время ему куда-нибудь в другую обитель перейти, — заметила Фленушка. — Тогда смотницы
что ни благовести — веры не будет им. И насчет Патапа Максимыча было
бы не в пример спокойнее.
— Пятьдесят
бы надо накинуть… Как хотите, а надо накинуть, — отвечал Сушило. — Если б не Патапке насолить, чести поверьте,
ни за какие
бы миллионы… Я так полагаю,
что и двести целковых не грешно за такое браковенчание получить… Сами посудите, ответственность… А он хоть и мужик, да силен, прах его побери!.. С губернатором даже знается, со всякими властями!.. Это вы поймите!.. Поймите, на
что иду!.. Не грех и триста целковеньких дать…
Было уже за полночь, когда молодые подъехали к освещенному дому Феклиста Митрича. Перед домом стояла небольшая толпа разного люда. Увидав необычное освещенье дома и зная,
что у Феклиста Митрича нет
ни именин,
ни крестин,
ни сговора, тотчас смекнули,
что богатая «самокрутка» где-то сыгралась. И долго стояли они у ворот, хоть глазком
бы взглянуть на молодую княгиню, какова из себя, и на князя молодого, кто он таков.