Неточные совпадения
Бросила горшки свои Фекла; села на лавку и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя на сыновей. И
вдруг стала такая бледная,
что краше во гроб кладут. Чужим теплом Трифоновы дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали. И никогда у отца с матерью на мысли того не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось на чужой стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела старуха на своих соколиков и заревела в источный голос.
— Проведи его туда. Сходи, Алексеюшка, уладь дело, — сказал Патап Максимыч, — а то и впрямь игуменья-то ее на поклоны поставит. Как закатит она тебе, Фленушка, сотни три лестовок земными поклонами пройти, спину-то, чай, после не
вдруг разогнешь… Ступай, веди его… Ты там чини себе, Алексеюшка, остальное я один разберу… А к отцу-то сегодня сходи же.
Что до воскресенья откладывать!
Ровно отуманило Алексея, как услышал он хозяйский приказ идти в Настину светлицу.
Чего во сне не снилось, о
чем если иной раз и приходило на ум, так разве как о деле несбыточном,
вдруг как с неба свалилось.
Хотя Фленушка только о том Насте и твердила,
что приведет к ней Алексея, но речам ее Настя веры не давала, думала,
что шутит она… И
вдруг перед ней, как из земли вырос, — стоит Алексей.
Прежде ночь переночевать места не было, а теперь,
что называется, не грело, не горело, а
вдруг осветило: все в родню лезут, на житье к себе манят.
— Мое, брат, место завсегда при мне, — отвечал Микешка. — Аль не знаешь, какой я здесь человек? Хозяйский шурин, Аксинье Захаровне брат родной. Ты не смотри,
что я в отрепье хожу… — свысока заговорил Микешка и
вдруг, понизив голос и кланяясь, сказал: — Дай, Алексей Трифоныч, двугривенничек!
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, — с самой той поры, как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу:
что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, — не ровен час, все под Богом ходим, — коли
вдруг пошлет мне Господь смертный час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
Но тут
вдруг ему вспомнились рассказы Снежковых про дочерей Стужина. И мерещится Патапу Максимычу,
что Михайло Данилыч оголил Настю чуть не до пояса, посадил боком на лошадь и возит по московским улицам… Народ бежит, дивуется… Срам-от, срам-от какой… А Настасья плачет, убивается, неохота позор принимать… А делать ей нечего: муж того хочет, а муж голова.
—
Что же это ты, на срам,
что ли, хочешь поднять меня перед гостями?.. А?.. На смех ты это делаешь,
что ли?.. Да говори же, спасенница… Целый, почитай, вечер с гостями сидела, все ее видели, и
вдруг, ни с того ни с сего, ночью, в самые невесткины именины, домой собраться изволила!.. Сказывай,
что на уме?.. Ну!.. Да
что ты проглотила язык-от?
И
вдруг не сонное видение, не образ, зримый только духом, а как есть человек во плоти, полный жизни, явился перед нею… Смутилась старица… Насмеялся враг рода человеческого над ее подвигами и богомыслием!.. Для
чего ж были долгие годы душевной борьбы, к
чему послужили всякого рода лишения, суровый пост, измождение плоти, слезная, умная молитва?.. Неужели все напрасно?.. Минута одна, и как вихрем свеяны двадцатипятилетние труды, молитвы, воздыхания, все, все…
— Да покаместь гроша не потребуется, — отвечал Стуколов. — Пятьдесят тысяч надо не сразу, не
вдруг. Коли дело плохо пойдет, кто нам велит деньги сорить по-пустому? Вот как тебе скажу — издержим мы две аль три тысячи на ассигнации, да если увидим,
что выгоды нет, вдаль не поедем, чтоб не зарваться…
Огонь в тепленке почти совсем потух. Угольки, перегорая, то светились алым жаром, то мутились серой пленкой. В зимнице было темно и тихо — только и звуков,
что иной лесник всхрапывает, как добрая лошадь, а у другого
вдруг ни с того ни с сего душа носом засвистит.
Случается,
что небо заволочено тучами, стоит непогодь, либо метель метет, и
вдруг «матка задурит».
— Мудрости Господни! — молвил в раздумье Патап Максимыч. Проговорив это,
вдруг увидел он,
что лесник Артемий, присев на корточки перед тепленкой и вынув уголек, положил его в носогрейку [Трубка, большею частью корневая, выложенная внутри жестью, на коротеньком деревянном чубучке.] и закурил свой тютюн. За ним Захар, потом другие, и вот все лесники, кроме Онуфрия да Петряя, усевшись вкруг огонька, задымили трубки.
— Живет у меня молодой парень, на все дела руки у него золотые, — спокойным голосом продолжал Патап Максимыч. — Приказчиком его сделал по токарням, отчасти по хозяйству. Больно приглянулся он мне — башка разумная. А я стар становлюсь, сыновьями Господь не благословил, помощников нет, вот и хочу я этому самому приказчику не
вдруг, а так, знаешь, исподволь, помаленько домовое хозяйство на руки сдать… А там
что Бог даст…
— А
чего ради в ихнее дело обещал я идти? —
вдруг вскрикнул Патап Максимыч. — Как мне сразу не увидеть было ихнего мошенства?.. Затем я на Ветлугу ездил, затем и маету принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую воду плутов вывести… А к тебе в город зачем бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий, с кем же, как не с тобой, размотать ихнюю плутню… Думаешь, верил им?.. Держи карман!.. Нет, друг, еще тот человек на свет не рожден,
что проведет Патапа Чапурина.
— Взял человечка, да не знаю, выйдет ли толк, — отвечала Манефа. — Парень, сказывают, по ихним делам искусный, да молод больно… И то мне за диковинку,
что братец так скоро решился приказчиком его сделать. По всяким делам, по домашним ли, по торговым ли, кажись, он у нас не торопыга, а тут его ровно шилом кольнуло, прости Господи, сразу решил… Какую-нибудь неделю выжил у него парень в работниках,
вдруг как нежданный карась в вершу попал… Приказчиком!..
Думала прежде Настя,
что Алеша ее ровно сказочный богатырь: и телом силен, и душою могуч, и
что на целом свете нет человека ему по плечу…
вдруг он плачет, рыдает и, еще ничего не видя, трусит Патапа Максимыча, как старая баба домового… Где же удаль молодецкая, где сила богатырская?.. Видно, у него только обличье соколье, а душа-то воронья…
— Пора бы девок-то под венец, — молвил Патап Максимыч, оставшись вдвоем с женой. — У Прасковьи пускай глаза жиром заплыли, не
вдруг распознаешь,
что в них написано, а погляди-ка на Настю… Мужа так и просит! Поди, чай, спит и видит…
— Не шелковы рубахи у меня на уме, Патап Максимыч, — скорбно молвил Алексей. — Тут отец убивается, захворал от недостатков, матушка кажду ночь плачет, а я шелкову рубаху
вдруг вздену! Не так мы, Патап Максимыч, в прежние годы великий праздник встречали!.. Тоже были люди… А ноне — и гостей угостить не на
что и сестрам на улицу не в
чем выйти… Не ваши бы милости, разговеться-то нечем бы было.
—
Что ж так, матушка?.. Раздумала? — спросила Фленушка. — Целу зиму работой торопила, чтоб омофор скорей зачинать, а теперь
вдруг и не надо…
Писем не привез, на речах подал весть,
что Патап Максимыч, по желанью Марьи Гавриловны, снарядил было в путь обеих дочерей, но
вдруг с Настасьей Патаповной что-то попритчилось, и теперь лежит она без памяти, не знают, в живых останется ли.
Вдруг слетела улыбка, и глаза стыдливо опустились. Слабо подняла она исхудавшую руку и провела ею по лбу, будто
что вспоминая.
— Вот горе-то какое у нас, Алексеюшка, — молвил, покачав головой, Пантелей. — Нежданно, негаданно —
вдруг… Кажется, кому бы и жить, как не ей… Молодехонька была, Царство ей Небесное, из себя красавица, каких на свете мало живет, все-то ее любили, опять же во всяком довольстве жила,
чего душа ни захочет, все перед ней готово… Да, видно, человек гадает по-своему, а Бог решает по-своему.
Наконец все мужики были отпущены, но писарь все-таки не
вдруг допустил до себя Алексея. Больно уж хотелось ему поломаться. Взял какие-то бумаги, глядит в них, перелистывает, дело, дескать, делаю, мешать мне теперь никто не моги, а ты, друг любезный, постой, подожди, переминайся с ноги на ногу… И то у Морковкина на уме было: не вышло б передряги за то,
что накануне сманил он к себе Наталью с грибовной гулянки… Сидит, ломает голову — какая б нужда Алешку в приказ привела.
Вдруг входит отец Павел,
что митрополита сыскал, лица на нем нет…
Но нет-нет, а
вдруг отколь ни возьмись — налетит хмара темная, потускнеет ясный взор отца горемычного, замлеет говорливый язык, и смолкнет Патап Максимыч, вспоминая красотку свою ненаглядную, покойницу Настю-голубушку, и слеза,
что хрусталь, засверкает на ресницах его…
А Патап Максимыч так зашагал по горнице,
что стоявшая на горках посуда зазвенела…
Вдруг стал он перед Васильем Борисычем и взял его зá плечи.
Грустная, ко всему безучастная Марья Гавриловна
вдруг оживилась, захлопотала, и
что ни день, то делалась суетливее.
— Скоро ль к такому делу хорошего человека приищешь! — молвила Манефа. — Тут надо человека верного, неизменного, чтоб был все едино,
что сама хозяйка. Такого не
вдруг найдешь.
Вдруг смолистым дымом пахнуло, и по узкой световой полосе,
что высилась над дорогой, как громадные огненные птицы, стаями понеслись горящие лапы [Горящие ветки хвойных деревьев.], осыпая дождем искр поезд келейниц.
Немного часов остается до полночи, когда на одно мановенье тот чудный цветок распускается. Только
что наступит полночь, из середины широколистного папоротника поднимается цветочная почка, шевéлится она, двигается, ровно живая, и
вдруг с страшным треском разрывается, и тут является огненный цвет… Незримая рука тотчас срывает его… То «цвет-огонь», дарованный богом Ярилой первому человеку… То — «царь-огонь»…
Вдруг под общий смех опрометью влетела Устинья Московка. Лицо бледное, головной платок набок, сама растрепанная, глаза красные, слезы в три ручья… С визгом и воплем подбежала к кровати, ринулась на постель и разразилась рыданьями… Все обступили ее, с участием расспрашивали, но, уткнувши голову в подушку, она ничему не внимала… Догадалась Фленушка, с
чего Устинья убивается, но не сказала ни слова, хоть не меньше других вкруг нее суетилась.
— Ин вот
что, — начал было Василий Борисыч, но
вдруг остановился и задумался.
К тому говорю я, Василий Борисыч,
что невозможно было вчерась от здешних матерей требовать, чтоб они, ничего нé видя, так тебе
вдруг и согласились на принятие архиепископа…
Жалко стало Василью Борисычу,
что на прощанье маленько поразладил он с матерью Манефой. Полюбил он умную, рассудливую старицу и во время житья в Комарове искренно к ней привязался… И
вдруг на последних-то днях завелась ссора не ссора, а немалая остуда.
—
Что ж? — спросила Аграфена Петровна, когда Дуня
вдруг оборвалá речь. — Неужто белый свет успел надокучить тебе?
За веселым хохотом ни матери, ни белицы не слыхали,
что возле лужайки, где сидели они,
вдруг захрустели в перелеске сухие сучья валежника, зашуршали раздвигаемые кусты можжевельника и молодой осиновой поросли.