Неточные совпадения
Кто знаком только с нашими степными да черноземными деревнями, в голову
тому не придет, как чисто, опрятно живут заволжане.
Стары старухи и пожилые бабы домовничали; с молитвой клали они мелом кресты над дверьми и над окнами ради отогнания нечистого и такую думу держали: «Батюшка Микола милостливый, как бы к утрею-то оттеплело, да туман бы пал на святую Ердань, хлебушка бы тогда вдоволь нам уродилось!» Мужики вкруг лошадей возились: известно,
кто в крещенский сочельник у коня копыта почистит: у
того конь весь год не будет хромать и не случится с ним иной болести.
По нашим местам, думаю я, Никифору в жизнь не справиться, славы много; одно
то, что «волком» был; все знают его вдоль и поперек, ни от
кого веры нет ему на полушку.
—
Кто тебе про сговор сказал? — ответил Патап Максимыч. — И на разум мне
того не приходило. Приедут гости к имениннице — вот и все. Ни смотрин, ни сговора не будет; и про
то, чтоб невесту пропить, не будет речи. Поглядят друг на дружку, повидаются, поговорят кой о чем и ознакомятся, оно все-таки лучше. Ты покаместь Настасье ничего не говори.
— Не беспокойся, матушка Аксинья Захаровна, — отвечал Пантелей. — Все сделано, как следует, — не впервые. Слава
те, Господи, пятнадцать лет живу у вашей милости, порядки знаю. Да и бояться теперь, матушка, нечего.
Кто посмеет тревожить хозяина, коли сам губернатор знает его?
— Были из Казани, да не
те, на
кого думаешь, — сказала Фленушка.
— Эге-ге! — вскрикнула Фленушка и захохотала. — Память-то какая у тебя короткая стала, Настасья Патаповна! Аль забыла
того,
кто из Москвы конфеты в бумажных коробках с золотом привозил? Ай да Настя, ай да Настасья Патаповна! Можно чести приписать! Видно, у тебя с глаз долой, так из думы вон. Так, что ли?.. А?..
Кто говорил, что, видно, Патапу Максимычу в волостных головах захотелось сидеть, так он перед выборами мир задабривает,
кто полагал, не будет ли у него в
тот день какой-нибудь «помочи» [«Пóмочью», иначе «тóлокой», называется угощенье за работу.
— Эх вы, умные головы, — крикнула она, вслушавшись в мирские речи, — толкуют, что воду толкут, а догадаться не могут.
Кто что ни скажет, не под
тот угол клин забивает… Слушать даже тошно.
— А вот какая это воля, тятенька, — отвечала Настя. — Примером сказать, хоть про жениха, что ты мне на базаре где-то сыскал, Снежков, что ли, он там прозывается. Не лежит у меня к нему сердце, и я за него не пойду. В
том и есть воля девичья.
Кого полюблю, за
того и отдавай, а воли моей не ломай.
Девки не бойкие, особенно
те,
кого Бог красотой обделил, засиживаются и стареют в родительском дому за деннонощной работой.
— Не греши попусту, Максимыч, — сказала Аксинья Захаровна. — Немало я сегодня пытала у матушки Манефы: не видала ль Настасья
кого из наезжих, не приглянулся ли
кто. «Нет, говорит, не видывала никого ни Настя, ни Параня». В строгости ведь она держала их. И Фленушка
то же говорит.
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо дна, без покрышки сулил ей за
то, что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню… Что гусей было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему было посылано, что исправнику денег было переплачено! Из-за
кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела с мужем жить, не умела в его делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
В сиротстве жить — только слезы лить; житье сиротинке, что гороху при дороге:
кто пройдет,
тот и порвет.
«У тебя, говорю, воли своей нет, отец с материю живы; значит, моя воля над детищем, за
кого хочу, за
того и выдам».
Кто не обижал,
тому рад был услужить всячески.
Известно дело, солдатка — мирской человек,
кто к ней в келью зашел,
тот и хозяин.
Сбегал Никифор к попу. И поп
те же речи сказывает. Делать нечего. Поп свяжет, никто не развяжет, а жена не гусли, поигравши, ее не повесишь. Послал за вином, цело ведро новобрачные со сватами роспили. Так и повалились, где
кто сидел.
Кто всех пьяней,
кто всех вороватей,
того и возьму в полюбовники…
Кто езжал зимней порой по
той стороне,
тот видал, что там в каждом дому по скатам тесовых кровель, лицом к северу, рядами разложены сотни, тысячи белых валенок, а перед домом стоит множество «суковаток» [Суковатка — семи-восьмигодовалая елка, у которой облуплена кора и окорочены сучья, в виде рогулек.
Понимал Патап Максимыч, что за бесценное сокровище в дому у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава тихого, кроткого, росла и красой полнилась Груня. Не было человека,
кто бы, раз-другой увидавши девочку, не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча души в ней не чаяли, хоть и немногим была постарше их Груня, однако они во всем ее слушались. Ни у
той, ни у другой никаких тайн от Груни не бывало. Но не судьба им была вместе с Груней вырасти.
Нет за малыми детьми ни уходу, ни призору, не от
кого им услышать
того доброго, благодатного слова любви, что из уст матери струей благотворной падает в самые основы души ребенка и там семенами добра и правды рассыпается.
И благо
тому,
кто сумеет взрастить семена, посеянные в нем любовью матери, — добрый плод от них выйдет.
— Помнишь, что у Златоуста про такие слезы сказано? — внушительно продолжал Патап Максимыч. — Слезы
те паче поста и молитвы, и сам Спас пречистыми устами своими рек: «Никто же больше
тоя любви имать, аще
кто душу свою положит за други своя…» Добрая ты у меня, Груня!.. Господь тебя не оставит.
Правду говоришь, что вольный народ стал, — а главное
то возьми, что страху Божьего ни в
ком не стало.
— В годы взял. В приказчики. На место Савельича к заведенью и к дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело, за работой глаз нужен, мне одному не углядеть; опять же по делам дом покидаю на месяц и на два, и больше: надо на
кого заведенье оставить. Для
того и взял молодого Лохматого.
Ниже и ниже склоняла Манефа голову. Бледные губы спешно шептали молитву. Если б
кто из бывших тут пристальнее поглядел на нее,
тот заметил бы, что рука ее, перебирая лестовку, трепетно вздрагивала.
А живут
те некрасовцы во ослабе: старую веру соблюдают, ни от
кого в
том нет им запрету; делами своими на «кругах» заправляют, турскому султану дани не платят, только как война у турки зачнется, полки свои на службу выставляют…
— Зачем же нас в неведенье держишь? — сказал Патап Максимыч. — Здесь свои люди, стары твои друзья, кондовые приятели, а
кого не знаешь —
то чада и домочадцы их.
Прочие,
кто были в горнице, молчали, глядя в упор на Снежковых… Пользуясь
тем, Никифор Захарыч тихохонько вздумал пробраться за стульями к заветному столику, но Патап Максимыч это заметил. Не ворочая головы, а только скосив глаза, сказал он...
Так его рогожский священник наш, батюшка Иван Матвеич, и в глаза и за глаза зовет, а матушка Пульхерия, рогожская
то есть игуменья, всем говорит, что вот без малого сто годов она на свете живет, а такого благочестия, как в Семене Елизарыче, ни в
ком не видывала…
— Молитесь,
кому знаете, — отвечал Чапурин. — Мне бы только Мотря цела была, до другого прочего дела нет… Пуще всего гляди, чтоб с
тем дьяволом пересылок у ней не заводилось.
Кто перед
тем крестом помолится,
того молитва пойдет за срубившего крест.].
В лесах работают только по зимам. Летней порой в дикую глушь редко
кто заглядывает. Не
то что дорог, даже мало-мальских торных тропинок там вовсе почти нет; зато много мест непроходимых… Гниющего валежника пропасть, да кроме
того,
то и дело попадаются обширные глубокие болота, а местами трясины с окнами, вадьями и чарусами… Это страшные, погибельные места для небывалого человека.
Кто от роду впервой попал в неведомые лесные дебри — берегись — гляди в оба!..
Вот светится маленькая полынья на грязно-зеленой трясине. Что-то вроде колодца. Вода с берегами вровень. Это «окно». Беда оступиться в это «окно» — там бездонная пропасть. Не в пример опасней «окон» «вадья» — тоже открытая круглая полынья, но не в один десяток сажен ширины. Ее берега из топкого торфяного слоя, едва прикрывающего воду.
Кто ступит на эту обманчивую почву, нет
тому спасенья. «Вадья» как раз засосет его в бездну.
Но горе
тому,
кто соблазнится на нечистую красоту,
кто поверит льстивым словам болотницы: один шаг ступит по чарусе, и она уже возле него: обвив беднягу белоснежными прозрачными руками, тихо опустится с ним в бездонную пропасть болотной пучины…
А
тех,
кто постарей, иным способом залучает в чарусу нечистая сила…
— Да как же?.. Поедет который с тобой,
кто за него работать станет?..
Тем артель и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед другим ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели
кого в вожатые дать,
того никоим образом нельзя…
Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму не было.
— Скликнуть артель не мудреное дело, только не знаю, как это сделать, потому что такого дела у нас николи не бывало. Боле тридцати годов с топором хожу, а никогда
того не бывало, чтоб из артели
кого на сторону брали, — рассуждал дядя Онуфрий.
—
Кто дорогу укажет,
тому и заплатим, — молвил Патап Максимыч.
— А оттого и нельзя, что артель, — отвечал дядя Онуфрий. —
Кому жребий выпадет,
тот и поедет. Кусай гроши, ребята.
— Экой ты удатной какой, господин купец, — молвил дядя Онуфрий. —
Кого облюбовал,
тот тебе и достался… Ну, ваше степенство, с твоим бы счастьем да по грибы ходить… Что ж, одного Артемья берешь аль еще конаться [Конаться — жребий метать.] велишь? — прибавил он, обращаясь к Патапу Максимычу.
— Да ты заместо себя
кого бы нибудь сам выбрал, тут бы и делу конец, а
то галдят, а толку нет как нет, — молвил Патап Максимыч дяде Онуфрию, не принимавшему участия в разговоре лесников. Артемья и Петряя тоже тут не было, они ушли ладить дровешки себе и дяде Онуфрию.
— А как же, — отвечал Артемий. — Есть клады, самим Господом положенные, —
те даются человеку,
кого Бог благословит… А где, в котором месте,
те Божьи клады положены, никому не ведомо.
Кому Господь захочет богатство даровать,
тому тайну свою и откроет. А иные клады людьми положены, и к ним приставлена темная сила. Об этих кладах записи есть: там прописано, где клад зарыт, каким видом является и каким зароком положен… Эти клады страшные…
— Где дорыться!.. Есаулы-то с зароком казну хоронили, — отвечал Артемий. — Надо слово знать, вещбу такую…
Кто вещбу знает, молви только ее, клад-от сам выйдет наружу… А в
том месте важный клад положон. Если достался, внукам бы, правнукам не прожить… Двенадцать бочек золотой казны на серебряных цепях да пушка золотая.
— Как же не кладет? — возразил Артемий. — Зарывает!.. Господь в землю и золото, серебро, и всяки дорогие камни тайной силой своей зарывает.
То и есть Божий клад… Золото ведь из земли же роют, а
кто его туда положил?.. Вестимо — Бог.
—
Кто на попятный? — вскрикнул Патап Максимыч. — Никогда я на попятный ни в каком деле не поворачивал, не таков я человек, чтоб на попятный идти. Мне бы только увериться… Обожди маленько, окажется дело верное, тотчас подпишу условие и деньги тебе в руки. А до
тех пор я не согласен.
— Не греши праздным словом на Божьих старцев, — уговаривал его паломник. — Потерпи маленько. Иначе нельзя — на
то устав… Опять же народ пуганый — недобрых людей опасаются. Сам знаешь:
кого медведь драл,
тот и пенька в лесу боится.
Кого Бог наукой умудрил,
тот и может за это дело браться, а темному человеку, невегласу, оно никогда не дается…
— Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а силы его не знают, не умеют, как за него взяться… Пробовали, как Силантий же, в горшке топить; ну, известно, ничего не вышло; после
того сами же на смех стали поднимать,
кто по лесу золотой песок собирает.