Неточные совпадения
Так говорят за Волгой. Старая там Русь, исконная, кондовая. С
той поры как зачиналась земля Русская, там чуждых насельников не бывало. Там Русь сысстари на чистоте стоит, — какова была при прадедах, такова хранится до наших дней. Добрая сторона, хоть и
смотрит сердито на чужа́нина.
— Коли дома есть, так и ладно. Только
смотри у меня, чтобы не было в чем недостачи. Не осрами, — сказал Патап Максимыч. — Не
то, знаешь меня, — гости со двора, а я за расправу.
— Несодеянное говоришь! — зачал он. — Что за речи у тебя стали!.. Стану я дочерей продавать!.. Слушай, до самого Рождества Христова единого словечка про свадьбу тебе не молвлю… Целый год — одумаешься
тем временем. А там поглядим да
посмотрим… Не кручинься же, голубка, — продолжал Патап Максимыч, лаская дочь. — Ведь ты у меня умница.
Вся деревня сбежится
смотреть, как молодые, поклонясь в землю, лежат, не шелохнувшись, ниц перед отцом, перед матерью, выпрашивая прощенья, а отец с матерью ругают их ругательски и клянут, и ногами в головы пихают, а после
того и колотить примутся: отец плетью, мать сковородником.
— Да помереть мне, с места не вставши, коли такого дельца я не состряпаю, — весело вскрикнула Фленушка. — А ты, Настенька, как Алешка придет к тебе, — прибавила она, садясь на кровать возле Насти, — говори с ним умненько да хорошенько, парня не запугивай…
Смотри, не обидь его… И без
того чуть жив ходит.
— Так и сказала. «Уходом», говорит, уйду, — продолжал Патап Максимыч. — Да
посмотрела бы ты на нее в
ту пору, кумушка. Диву дался, сначала не знал, как и говорить с ней. Гордая передо мной такая стоит, голову кверху, слез и в заводе нет, говорит как режет, а глаза как уголья, так и горят.
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, — с самой
той поры, как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу: что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал.
Смотри ж у меня, — не ровен час, все под Богом ходим, — коли вдруг пошлет мне Господь смертный час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
Вскоре пришел Алексей. В праздничном наряде таким молодцом он
смотрел, что хоть сейчас картину писать с него. Усевшись на стуле у окна, близ хозяина, глаз не сводил он с него и с Ивана Григорьича. Помня приказ Фленушки, только разок взглянул он на Настю, а после
того не
смотрел и в
ту сторону, где сидела она. Следом за Алексеем в горницу Волк вошел, в платье Патапа Максимыча. Помолясь по уставу перед иконами, поклонившись всем на обе стороны, пошел он к Аксинье Захаровне.
— То-то,
смотри, — молвил Чапурин.
— Сейчас нельзя, — заметил Стуколов. — Чего теперь под снегом увидишь? Надо ведь землю копать, на дне малых речонок
смотреть… Как можно теперь? Коли условие со мной подпишешь, поедем по весне и примемся за работу, а еще лучше ехать около Петрова дня, земля к
тому времени просохнет… болотисто уж больно по тамошним местам.
Патап Максимыч согласился и отдал зеленую бумажку дяде Онуфрию.
Тот поглядел бумажку на свет, показал ее каждому леснику, даже Петряйке. Каждый пощупал ее, потер руками и
посмотрел на свет.
Каждое сиротское строенье на свою сторону
смотрело: избы, обычной деревенской постройки,
то жались в кучу,
то отделялись друг от друга и от обителей просторными пустырями, огородами, кладбищами.
— Не погляжу я на хворь ее, — молвила гневно Манефа. — Не
посмотрю, что соборные они старицы: обеих на поклоны в часовню поставлю и за трапезой… В чулан запру!.. Из чужих обителей не было ль при
том кого?
—
Смотри, Фленушка, не обожгись, — молвила Марьюшка. — Патапа Максимыча я мало знаю, а толкуют, что ежели он на кого ощетинится,
тому лучше с бела света долой. Не
то что нас с тобой, всю обитель вверх дном повернет.
В старинных русских городах до сих пор хранится обычай «невест
смотреть». Для
того взрослых девиц одевают в лучшие платья и отправляются с ними в известный день на условленное место. Молодые люди приходят на выставку девушек, высматривают суженую. В новом Петербурге такие смотрины бывают на гулянье в Летнем саду, в старых городах — на крестных ходах. Так и в Казани водится.
А
смотреть невест надо — без
того нельзя обойтись.
Только ты у меня
смотри, Марья, хоть и сказано тебе от отца, от родителя значит: причаливай Масляникова, а
того не забывай — коли прежде венца до греха дойдешь, живой тебе не быть.
— Нет в ней смиренья ни на капельку, — продолжала Манефа, — гордыня, одно слово гордыня. Так-то на нее
посмотреть — ровно б и скромная и кроткая, особливо при чужих людях, опять же и сердца доброго, зато коли что не по ней — так строптива, так непокорна, что не глядела б на нее… На что отец, много-то с ним никто не сговорит, и
того, сударыня, упрямством гнет под свою волю. Он же души в ней не чает — Настасья ему дороже всего.
Да
смотри, станешь
то гнездо с березы брать, станешь на себя вздевать — делай все с крестом да молитвой…
То в стряпущую заглянет, хорошо ль куличи пекутся,
то в моленной надо
посмотреть, как Евпраксеюшка с Парашей лампады да иконы чистят, крепко ль вставляют в подсвечники ослопные свечи и достаточно ль чистых горшков для горячих углей и росного ладана они приготовили…
Ранним утром на Радуницу поехал Алексей к отцу Михаилу, а к вечеру
того же дня из Комарова гонец пригнал. Привез он Патапу Максимычу письмо Марьи Гавриловны. Приятно было ему
то письмо. Богатая вдова пишет так почтительно, с «покорнейшими» и «нижайшими» просьбами — любо-дорого
посмотреть. Прочел Патап Максимыч, Аксинью Захаровну кликнул.
Таня пошла, а Марья Гавриловна, на босу ногу, в одной сорочке, побежала в горницу, смежную с
той, где Алексей дожидался. Тихонько подвинула она дверцу и, припав к щели глазом,
смотрела на Алексея, говорившего с Таней.
— То-то,
смотри, не облапошил бы он тебя, — сказал Колышкин. — Про этот Красноярский скит нехорошая намолвка пошла — бросить бы тебе этого игумна… Ну его совсем!.. Бывает, что одни уста и теплом и холодом дышат, таков, сдается мне, и твой отец Михаил… По нонешнему времени завсегда надо опаску держать — сам знаешь, что от малого опасенья живет великое спасенье… Кинь ты этого игумна — худа не посоветую.
— А насчет
тех двадцати тысяч вы не хлопочите, чтобы к сроку отдать их… Слышала я, что деньги в получке будут у вас после Макарья, — тогда и сочтемся. А к Казанской не хлопочите — срок-от, помнится, на Казанскую, —
смотрите же, Патап Максимыч, не хлопочите. Не
то рассержусь, поссорюсь…
— Полно тебе, окаянному!.. — закричала Виринея, подняв кверху попавшуюся под руку скалку. — Дуру, что ли, неповитую нашел смеяться-то?.. А?..
Смотри ты у меня, лоботряс этакой!.. Я
те благословлю по башке-то!..
Очей не сводя, мрачно
смотрел, как
тот сряжался в дорогу, как прощался с Пантелеем и с работниками, как, помолившись Богу на три стороны, низко поклонился покидаемому дому, а выехав за околицу, сдержал саврасок, вылез из тележки, еще раз помолился, еще раз поклонился деревне…
Не слушая Алексея, что кони его не продажные, они
смотрят им в зубы, гладят, подхлестывают, мнут бока, оглядывают копыта и зовут парня в трактир покончить дело, которого
тот и начинать не думал.
— Ой! Алексей Трифоныч! — захохотал между
тем Колышкин, откидываясь назад на диване. — Уморишь ты меня, пострел этакой, со смеху!.. Ишь к чему веру-то применил!.. Ну, парень, заноза же ты, как я
посмотрю!.. Услыхали б тебя келейные матери — ух! задали бы трезвону!.. Право!.. Ах, озорник ты этакой!.. Ха-ха-ха!.. Вера не штаны!.. Ха-ха-ха!..
—
Смотри, чтоб не вышло по-моему, — усмехнувшись, продолжал Сергей Андреич. — Не
то как же это рассудить? Сам в человеке души не чает, дорожит им, хлопочет ровно о сыне, а от себя на сторону пускает… Вот, дескать, я его на годок из дому-то спущу, сплетен бы каких насчет девки не вышло, а там и оженю… право, не так ли?.. Да ты сам просился от него?
— То-то, губернаторша,
смотри! — говорили девки, веря словам ее. В голову никому прийти не могло, чтоб, опричь солдаток, вздумал кто гулять с мирским захребетником.
—
То лоцманово дело, батюшка, — сказал Алексей. — Ему знать мели-перекаты, мое дело за порядком
смотреть да все оберегать, кладь ли, людей ли… Опять же хозяйские деньги на руки, за нагрузкой
смотреть, за выгрузкой.
— То-то
смотри! Коим грехом не оплошай, — молвил Трифон.
— А
посмотреть бы вам, Михайло Васильич, каково народ по
тем местам живет, где целу зиму на гумне стоят скирды немолоченные, — сказал на
то Василий Борисыч. — По вашим лесам последний бедняк человеком живет, а в степных хлебородных местах и достаточный хозяин заодно со свиньями да с овцами.
—
Посмотрели б вы на тамошний народ, посравнили б его со здешним, сами бы
то же сказали…
— Побывайте в степях,
посмотрите, — молвил Василий Борисыч. — Да… Вот что я вам, Михайло Васильич, скажу, — продолжал он, возвыся голос, — когда Христос сошел на землю и принял на себя знак рабий, восхотел он, Владыко, бедность и нищету освятить.
Того ради избрал для своего рождества самое бедное место, какое было тогда на земле. И родился Царь Небесный в тесном грязном вертепе среди скотов бессловесных… Поди теперь в наши степи — что ни дом,
то вертеп Вифлеемский.
— Ну, теперь делу шабáш, ступай укладывайся, — сказал Патап Максимыч. — Да
смотри у меня за Прасковьей-то в оба, больно-то баловаться ей не давай. Девка тихоня, спать бы ей только, да на
то полагаться нельзя — девичий разум, что храмина непокровенна, со всякой стороны ветру место найдется… Девка молодая, кровь-то играет — от греха, значит, на вершок, потому за ней и гляди… В лесах на богомолье пущай побывает, пущай и в Китеж съездит, только чтоб, опричь стариц, никого с ней не было, из моло́дцов
то есть.
— То-то,
смотри поостерегись, — молвила Манефа и, пожелав гостю спокойного сна, низко ему поклонилась и отправилась в келью…
Та клялась всеми угодниками, что видела, как ранним утром в день Благовещенья черти Егориху, ровно шубу в Петровки, проветривали: подняли ведьму на возду́си и долгое время держали вниз головою, срам даже
смотреть было.
Сердцем
той женщине видится, сердцем ей слышится, постылет ей вольный свет, ни на что б она, кроме милого, не
смотрела, ничего бы она, кроме любовных его речей, не слыхала…
Сердито
смотрел картуз с галуном на Алексея, когда
тот поднимался по широкой лестнице, покрытой ковром, обставленной цветами и зеленью. «Ишь привалило косолапому! — бормотал придверник. — А наш брат бейся, служи, служи, а на поверку в одном кармане клоп на аркане, а в другом блоха на цепи…»
— То-то
смотрите — в огонь не угодите, — пристально озирая окаймленный черной полосой леса край небосклона, сказала конюху Манефа.
— Вот что: теперь, пожалуй, лучше не ходите к ней, — сказала Фленушка, — оченно уж людно здесь, да опять же на нас, на приезжих, много глаз глядят… Вечерком лучше, после заката, — на всполье тогда выходите. Как сюда въезжали, видели, крест большой в землю вкопан стоит? От
того креста дорожка вдоль речки к перелеску пошла, по ней идите… Да
смотрите, чур не обмануть. Беспременно приходите.
— Погляжу я на вас, — с задорной улыбкой сказала ему Фленушка, — настоящий вы скосырь московский!.. Мастер девушек с ума сводить… Что-то Устюша теперь?.. Ну, да ведь я не за
тем, чтоб ее поминать… прощайте, не обманите же… Только что после ужина матери по кельям разбредутся, тотчас к большому кресту да тропой в перелесок…
Смотрите ж.
— Господи! Хотя бы часок один в
том граде пребыть,
посмотреть бы, как живут там блаженные-то… Чать, тоже хозяйствуют?.. Прядут бабы-то там?.. Коровушки-то есть у них?.. — сердечно вздыхая, спрашивала у людей старушка в синем сарафане и черном платке.
— Раненько бы еще, матушка, помышлять о
том, — сухо отозвался Марко Данилыч. — Не перестарок, погодит… Я ж человек одинокий… Конечно, Дарья Сергеевна за всеми порядками пó дому
смотрит, однако же Дуня у меня настоящая хозяйка… В люди, на сторону, ни за что ее не отдам, да и сама не захочет покинуть меня, старого… Так ли, Дунюшка?
Очень уж зорко
смотрела на него в
то время Фленушка.
— Разве не дело?.. — хохотал Самоквасов. — Ей-Богу,
та же лавка! «На Рогожском не подавайте, там товар гнилой, подмоченный, а у нас тафты, атласы…» Айдá [Айдá — татарское слова, иногда значит: пойдем, иногда — иди, иногда — погоняй,
смотря по
тому, при каких обстоятельствах говорится. Это слово очень распространено по Поволжью, начиная от устья Суры, особенно в Казани; употребляется также в восточных губерниях, в Сибири.] к нашим?
— Ровно не знает, про что говорю! — с досадой промолвил Самоквасов. — Третий год прошу и молю я тебя: выходи за меня… Ну, прежде, конечно, дедушка жив, из дядиных рук я
смотрел… Теперь шабаш, сам себе голова, сам себе вольный казак!.. Что захочу,
то и делаю!..
— Быть тебе, Васенька, битому, быть тебе, голубчик, колоченному, — с усмешкой сказал Семен Петрович. — О
том, как бить тебя станут, ты теперь и задумался… Правду аль нет говорю?.. Ну-ка, скажи, только
смотри, уговор пуще денег, не вертись, не отлынивай, сказывай всю правду… Что у тебя на мыслях лежит? Побоев боишься?.. Трусишь?.. Так ли?..
— Да кто ж на рубль полтора наживает? — вспыхнул Смолокуров. — А что, если вы за ловцов заступаетесь, так
посмотрел бы я на вас, когда б у самих у вас рыбные промыслы были!.. Опять же и
то сказать, не нами началось, не нами и кончится.