Неточные совпадения
— Не учил отец смолоду, зятю не научить, как в коломенску версту он вытянулся, — сказал на то Патап Максимыч. — Мало я возился с ним? Ну, да что поминать про старое? Приглядывать
только надо, опять
бы чего в кабак со двора не стащил.
— Знамо, не сама пойдешь, — спокойно отвечал Патап Максимыч. — Отец с матерью вживе — выдадут. Не век же тебе в девках сидеть… Вам с Паранькой не хлеб-соль родительскую отрабатывать, — засиживаться нечего. Эка, подумаешь, девичье-то дело какое, — прибавил он, обращаясь к жене и к матери Манефе, — у самой
только и на уме, как
бы замуж, а на речах: «не хочу» да «не пойду».
— Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка, что я скажу тебе,
только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты всему голова, твоя воля, делай как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей
бы братии раздать, ну хоть ради Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты лучше меня знаешь.
— Заладил себе, как сорока Якова: муж да муж, — молвила на то Аксинья Захаровна. —
Только и речей у тебя. Хоть
бы пожалел маленько девку-то. Ты
бы лучше вот послушал, что матушка Манефа про скитских «сирот» говорит. Про тех, что меж обителей особняком по своим кельям живут. Старухи старые, хворые; пить-есть хотят, а взять неоткуда.
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские дворы и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало.
Только о том теперь и думает Настя, как
бы избыть грозящую беду.
— Дурак он, что ли? — отвечала Фленушка. — Кто от этакой красоты отворотится? Смотри-ка какая!.. — прибавила она, глядя на раздевавшуюся девушку. — Жизнь
бы свою Алешка отдал, глазком
бы только взглянуть теперь на свою сударушку. Ишь какая пышная, сдобная, белая!.. Точно атлас в пуху.
Спать
бы только ей да валяться на мягком пуховике — другой отрады не знавала Параша.
— Ах, Фленушка, Фленушка… и хотелось
бы верить, да не верится, — отирая слезы, сказала Настя. — Вон тятенька-то как осерчал, как я по твоему наученью свысока поговорила с ним. Не вышло ничего, осерчал
только пуще…
— Сначала речь про кельи поведи, не заметил
бы, что мысли меняешь. Не то твоим словам веры не будет, — говорила Фленушка. — Скажи: если, мол, ты меня в обитель не пустишь, я, мол, себя не пожалею: либо руки на себя наложу, либо какого ни на есть парня возьму в полюбовники да «уходом» за него и уйду… Увидишь, какой тихонький после твоих речей будет…
Только ты скрепи себя, что б он ни делал. Неровно и ударит: не робей, смело говори да строго, свысока.
— Спросту!.. Как же!.. — возразил Патап Максимыч. — Нет, у ней что-нибудь да есть на уме. Ты
бы из нее повыпытала, может, промолвится.
Только не бранью, смотри, не попреками. Видишь, какая нравная девка стала, тут грозой ничего не поделаешь… Уж не затеяно ли у ней с кем в скиту?
С крещенского сочельника, когда Микешка вновь принят был зятем в дом, он еще капли в рот не брал и работал усердно.
Только работа его не спорилась: руки с перепоя дрожали. Под конец взяла его тоска — и выпить хочется и погулять охота, а выпить не на что, погулять не в чем. Украл
бы что, да по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу нет. Племянниц еще не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному и близко к ним не подходить.
Обедать работники пошли. В ту пору никто в красильный подклет, кроме хозяина, не заглядывал, а его не было дома. Фленушка тотчас смекнула, что выпал удобный случай провести Насте с полчасика вдвоем с Алексеем. Шепнула ему, чтоб он, как
только работники по избам обедать усядутся, шел
бы в красильный подклет.
— Да не суетись ты, Аксиньюшка, — отвечала ей Никитишна. — Ведь
только так, даром толчешься, сидела
бы себе в спокое. И без тебя все украсим как следует.
Только что Груня заневестилась, стал Патап Максимыч присматривать хорошего степенного человека, на руки которого, без страха за судьбу, без опасенья за долю счастливую, можно
бы было отдать богоданную дочку.
— Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич. — Не жену надо мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты мне не надо, деток
бы только любила, заместо
бы родной матери была до них. А такую и днем с огнем не найдешь. Немало я думал, немало на вдов да на девок умом своим вскидывал. Ни единая не подходит… Ах, сироты вы мои, сиротки горькие!.. Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти.
— Пойду, тятя, — твердо сказала Груня. — Он добрый… Да мне не он… Мне
бы только сироток призреть.
— Работники-то ноне подшиблись, — заметил Иван Григорьич. — Лежебоки стали. Им
бы все как-нибудь деньги за даровщину получить,
только у них и на уме… Вот хоть у меня по валеному делу — бьюсь с ними, куманек, бьюся — в ус себе не дуют. Вольный стал народ, самый вольный! Обленился, прежнего раденья совсем не видать.
— Скажу, — молвил Стуколов. —
Только не при женах говорить
бы…
— Молитесь, кому знаете, — отвечал Чапурин. — Мне
бы только Мотря цела была, до другого прочего дела нет… Пуще всего гляди, чтоб с тем дьяволом пересылок у ней не заводилось.
Стоит
только землю лопатой копнуть, и такое тут богатство, что целый свет можно
бы обогатить.
— Про этого врага у меня и помышленья нет, Максимыч, — плаксиво отвечала Аксинья Захаровна. — Себя сгубил, непутный, да и с меня головоньку снимает, из-за него
только попреки одни… Век
бы его не видела!.. Твоя же воля была оставить Микешку. Хоть он и брат родной мне, да я
бы рада была радешенька на сосне его видеть… Не он навязался на шею мне, ты, батько, сам его навязал… Пущай околел
бы его где-нибудь под кабаком, ох
бы не молвила… А еще попрекаешь!
— Ничего, — успокоивал Стуколов, — огонь
бы только не переводился. То ли еще бывает в сибирских тайгах!..
Тут и праздники забудешь, какие они у Бога есть, и день и ночь
только и думы, как
бы побольше дерев сронить.
— Оно, конечно, все едино, да уж такие у нас порядки, — говорил дядя Онуфрий. — Супротив наших порядков идти нельзя, потому что артель ими держится. Я
бы сам с великой радостью заместо мальца поехал, да и всякий за него поехал, таково он нужен нам;
только этому быть не можно, потому что жребий ему достался.
— Где дорыться!.. Есаулы-то с зароком казну хоронили, — отвечал Артемий. — Надо слово знать, вещбу такую… Кто вещбу знает, молви
только ее, клад-от сам выйдет наружу… А в том месте важный клад положон. Если достался, внукам
бы, правнукам не прожить… Двенадцать бочек золотой казны на серебряных цепях да пушка золотая.
— Кто на попятный? — вскрикнул Патап Максимыч. — Никогда я на попятный ни в каком деле не поворачивал, не таков я человек, чтоб на попятный идти. Мне
бы только увериться… Обожди маленько, окажется дело верное, тотчас подпишу условие и деньги тебе в руки. А до тех пор я не согласен.
Уверения игумна насчет золота пошатнули несколько в Патапе Максимыче сомненье, возбужденное разговорами Силантья. «Не станет же врать старец Божий, не станет же душу свою ломать — не таков он человек», — думал про себя Чапурин и решил непременно приняться за золотое дело,
только испробует купленный песок. «Сам игумен советует, а он человек обстоятельный, не то что Яким торопыга. Ему
бы все тотчас вынь да положь».
Такой обед закатил отец Михаил… А приготовлено все было хоть
бы Никитишне впору. А наливки одна другой лучше: и вишневка, и ананасная, и поляниковка, и морошка, и царица всех наливок, благовонная сибирская облепиха [Поляника, или княженика, — rubus arcticus; облепиха — hippophаё rhamnoides, растет
только за Уральскими горами.]. А какое пиво монастырское, какие меда ставленные — чудо. Таково было «учреждение» гостям в Красноярском скиту.
Молчит Чапурин. Хмурится, кусает нижнюю губу и слегка почесывает затылок. Начинает понимать, что проходимцы его обошли, что он, стыдно сказать, ровно малый ребенок поверил россказням паломника… Но как сознаться?.. Друг-приятель — Колышкин, и тому как сказать, что плуты старого воробья на кривых объехали? Не три тысячи, тридцать
бы в печку кинул,
только б не сознаться, как его ровно Филю в лапти обули.
— Искушение с вами, девицы, беда, да и
только, — бранилась она. — Эти ваши беседы, эти ваши супрядки — просто Господне наказание. Чем
бы из Пролога что почитать аль песню духовную спеть, у вас на уме
только смешки да баловство. Этакие вы непутные, этакие бесстыжие!.. Погоди, погоди вот, придет матушка, все ей доложу, все доложу, бесстыдницы вы этакие!.. Слышь, говорю, замолчите!.. Оглохли, что ль? — крикнула она наконец, топнув ногой.
— Прикладывает, матушка,
только пользы не видится. Уж один
бы конец, — отвечала мать София.
— Поглядела
бы ты на нее! — усмехнувшись, ответила Фленушка. — Бывало, здесь водой ее не замутишь, а в деревне так развернулась, что
только ой.
— И впредь обижена не будешь, — молвила Фленушка. — Удалось
бы только нам дельце наше состряпать, будут у тебя и шелковы сарафаны.
— Да. А ты слушай:
только увидела она его, сердце у ней так и закипело. Да без меня
бы не вышло ничего, глаза
бы только друг на друга пялили… А что в ней, сухой-то любви?.. Терпеть не могу… Надо было смастерить… я и смастерила — сладились.
Только тем подавайте, которые хорошо молятся и живут постоянно, помолились
бы хоть по три поклона на день во все шесть недель за Гарашу покойника и за нас, о здравии Никиты и Евдокии и о вдовице Гарашиной Анисии с чадами.
Зато ничего не пожалел
бы, жену, детей рад
бы, кажется, был продать, если б
только можно было ему пароход свой доспеть.
Мне
бы только пароход, а все прочее, как знает Господь, так и устроит…
Уж выдать
бы мне
только тебя, Марья, за Масляникова, какой
бы мы с тобой пароход спустили!..
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С кем в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по мысли придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по всем статьям хороша… Почитала
бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое что, как сами знаете.
— Право, не придумаю, как
бы это уладить, — сказала Марья Гавриловна. — Анафролия да Минодора с Натальей
только слава одна… Работницы они хорошие, а куда ж им за больной ходить? Я было свою Таню предлагала матушке — слышать не хочет.
— И в самом деле! — подхватила Марья Гавриловна. — Чего
бы лучше? Тут главное, чтоб до матушки, пока не поправится, никаких забот не доводить… А здешних кого к ней ни посади, каждая зачнет сводить речь на дела обительские. Чего
бы лучше Настеньки с Парашей…
Только отпустит ли их Патап-от Максимыч?.. Не слышала ты, воротился он домой аль еще нет?
Бежать
бы куда-нибудь далекó, далекó — хоть в пучину морскую, хоть в вертепы земные, не видать
бы только глазам моим врага-супротивника, не слыхать
бы ушам моим постылых речей его!..
— Не клад, а песок золотой в земле рассыпан лежит, — шептал Алексей. — Мне показывали… Стуколов этот показывал, что с Патапом Максимычем поехал… За тем они в Ветлугу поехали… Не проговорись
только, Христа ради, не погуби… Вот и думаю я — не пойти ли мне на Ветлугу… Накопавши золота, пришел
бы я к Патапу Максимычу свататься…
— Ах ты, матушка, чтой-то ты вздумала? — утирая выступившие слезы, заговорила добрая Виринея. — Да мы за тобой, как за каменной стеной — была
бы только ты здорова, нужды не примем…
— Великий благодетель нам Петр Спиридоныч, дай ему, Господи, доброго здравия и души спасения, — молвила мать Назарета. — День и ночь за него Бога молим. Им
только и живем и дышим — много милостей от него видим… А что, девицы, не пора ль нам и ко дворам?.. Покуда матушка Манефа не встала, я
бы вот чайком Василья-то Борисыча напоила… Пойдем-ка, умницы, солнышко-то стало низенько…
— Не слепота, Василий Борисыч, сóблазн от австрийского священства больше отводит людей, — сказала Манефа. — Вам, московским, хорошо: вы на свету живете. Не грех
бы иной раз и об нас подумать. А вы
только совесть маломощных соблазнами мутите.
Деньги давали, жалованье положили, перестал
бы только торговать благодатью да ставил
бы в попы людей достойных, по выбору обществá.
— С великим моим удовольствием, — ответил Василий Борисыч. Черненькие глазки его так и заискрились при мысли, что середь пригоженьких да молоденьких он не одну неделю как сыр в масле будет кататься. «Подольше
бы только старицы-то соборовали», — думал он сам про себя.
Побродил Алексей вкруг домика, походил и вокруг часовни. Но уж стемнело, и путем ничего нельзя было разглядеть. Пошел на огонь к игуменской «стае», добраться
бы до ночлега да скорей на боковую…
Только переступил порог, кто-то схватил его за руку.
— Белицей, Фленушка, останешься — не ужиться тебе в обители, — заметила Манефа. — Востра ты у меня паче меры. Матери поедóм тебя заедят… Не гляди, что теперь лебезят, в глаза тебе смотрят…
Только дух из меня вон, тотчас иные станут — увидишь. А когда
бы ты постриглась, да я
бы тебе игуменство сдала — другое
бы вышло дело: из-под воли твоей никто
бы не вышел.