Неточные совпадения
Пошли в строительной водить Патапа Максимыча за нос, водят день, водят другой: ни отказа, ни приказа: «Завтра да завтра:
то да се, подожди да
повремени; надо в
ту книгу вписать, да из
того стола справку забрать».
Да, кроме
того, во
время отлучек из дому по чужим местам жить в раскольничьих домах бывало ему привольней и спокойней.
— Ни за что на свете не подам объявления, ни за что на свете не наведу суда на деревню. Суд наедет, не одну мою копейку потянет, а миру и без
того туго приходится. Лучше ж я как-нибудь, с Божьей помощью, перебьюсь. Сколочусь по
времени с деньжонками, нову токарню поставлю. А злодея, что меня обездолил, — суди Бог на страшном Христовом судилище.
Оттого помещики и не сажали в свои заволжские вотчины немцев-управляющих, оттого и спас Господь милостливый Заволжский край от
той саранчи, что русской сельщине-деревенщине во
времена крепостного права приходилась не легче татарщины, лихолетья и длинного ряда недородов, пожаров и моровых поветрий.
Раньше
той зимы свадьбы нам не играть: и мне
времени нет и Снежковым, — в разъездах придется все быть.
Лежат
те семена глубоко в тайнике души, дожидаясь поры-времени, когда ребенок, возмужав, вырастит, выхолит их доброй волей и свободным хотеньем…
Кажись, и хмелем не очень зашибаются и никаким дурным делом не заимствуются, а не
то, как в прежнее
время бывало.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином. Не
то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не
временем годы долги — долги годы отлучкой с родной стороны».
Не по нраву пришлись Чапурину слова паломника. Однако сделал по его: и куму Ивану Григорьичу, и удельному голове, и Алексею шепнул, чтоб до поры до
времени они про золотые прииски никому не сказывали. Дюкова учить было нечего,
тот был со Стуколовым заодно. К
тому же парень был не говорливого десятка, в молчанку больше любил играть.
И если где бал, танцуют вплоть до утра, и в театры ездят, в грех
того, по нонешним
временам, не поставляют.
В это
время Настя взглянула на входившего Алексея и улыбнулась ему светлой, ясной улыбкой. Не заметил он
того — вошел мрачный, сел задумчивый. Видно, крепкая дума сидит в голове.
— Не раненько ль толковать об этом, Данило Тихоныч? Дело-то, кажись бы, не к спеху.
Время впереди, подождем, что Бог пошлет. Есть на
то воля Божья, дело сделается, нет — супротив Бога как пойдешь?
— О чем не сказывают, про
то не допытывайся, — ответил Патап Максимыч. — Придет
время, скажу… а теперь спать пора.
В переднем углу, возле нар, стол для обеда, возле него переметная скамья [Переметная скамья — не прикрепленная к стене,
та, что сбоку приставляется к столу во
время обеда.] и несколько стульев,
то есть деревянных обрубков.
Если во
время северного сияния зори или столбы мерцают,
то есть делаются
то светлей,
то бледней, тогда говорится: «зори или столбы дышат».
— Пошто не указать — укажем, — сказал дядя Онуфрий, — только не знаю, как вы с волочками-то сладите. Не пролезть с ними сквозь лесину… Опять же, поди, дорогу-то теперь перемело, на Масленице все ветра дули, деревья-то, чай, обтрясло, снегу навалило… Да постойте, господа честные, вот я молодца одного кликну — он
ту дорогу лучше всех знает… Артемушка! — крикнул дядя Онуфрий из зимницы. — Артем!.. погляди-ко на сани-то: проедут на Ялокшу аль нет, да слезь, родной, ко мне не на долгое
время…
— О чем же спорили вы да сутырили [Сутырить, сутырничать — спорить, вздорить, придираться, а также кляузничать. Сутырь — бестолковый спор.] столько
времени? — сказал Патап Максимыч, обращаясь к артели. — Сулил я вам три целковых, об волочках и помина не было, у вас же бы остались. Теперь
те же самые деньги берете. Из-за чего ж мы время-то с вами попусту теряли?
— Проворь, ребята, проворь лошадей! — закричал он на всю зимницу. — И
то гляди-ка, сколько
времени проваландались. Чтоб у меня все живой рукой!.. Ну!..
В казачьи
времена атаманы да есаулы в нашу родну реченьку зимовать заходили, тут они и дуван дуванили, нажитое на Волге добро, значит, делили… теперь и званья нашей реки не стало: завалило ее, голубушку, каршами, занесло замоинами [Замоина — лежащее в русле под песком затонувшее дерево; карша, или карча, —
то же самое, но поверх песка.], пошли по ней мели да перекаты…
— С удельной и
того хуже. Удел земель не продает. Да что об этом толковать прежде
времени? Коли дело пойдет, как уговорились, в Питере отхлопочем за тебя прииски, а коли ты, Патап Максимыч, на попятный, так после пеняй на себя…
Не внимал уговорам Патап Максимыч, ругани его конца не виделось. До
того дошло, что он, харкнув на ворота и обозвав весь монастырь нехорошими словами, хотел садиться в сани, чтоб ехать назад, но в это
время забрякали ключами и продрогших путников впустили в монастырскую ограду. Там встретили их четверо монахов с фонарями.
Между
тем как Патап Максимыч наслаждался в бане, паломник, рассчитав
время, тихими стопами вышел из часовни и отправился в гостиницу.
Так и коротали дни свои небесные ангелы, земные же человеки, проводя
время то на молитве,
то на работе,
то за утешением.
Пребывание в некоторых обителях лиц из высших сословий, не прекращавшееся со
времен смоленских выходцев, а больше
того тесные связи «матерей» с богатыми купцами столиц и больших городов возвышали
те обители перед другими, куда поступали только бедные, хотя и грамотные крестьянки из окрестных селений.
Они служили убежищем, «не хотевшим новины Никоновы приняти», но с течением
времени, по мере
того как религиозный фанатизм ослабевал в среде раскольников, скиты теряли первоначальный характер, превращаясь в рабочие общины с артельным хозяйством.
В самом деле место тут каменистое. Белоснежным кварцевым песком и разноцветными гальками усыпаны отлогие берега речек, а на полях и по болотам там и сям торчат из земли огромные валуны гранита.
То осколки Скандинавских гор, на плававших льдинах занесенные сюда в давние
времена образования земной коры. За Волгой иное толкуют про эти каменные громады: последние-де русские богатыри, побив силу татарскую, похвалялись здесь бой держать с силой небесною и за гордыню оборочены в камни.
Долгое
время, около ста лет, Комаровский скит на Каменном Вражке был незнаменитым скитом. В год московской чумы и зачала старообрядских кладбищ в Москве — Рогожского и Преображенского [1771 год.] — зачалась слава скита Комаровского. В
том году пришли на Каменный Вражек Игнатий Потемкин, Иона Курносый и Манефа Старая.
До последнего
времени существования скитов керженских и чернораменских хранилась память о
том, будто старец Игнатий Потемкин, представленный своим родичем императрице Екатерине, получил какие-то письма императрицыной руки, на основании которых нельзя будто бы было никогда уничтожить заведенной им обители.
Перед образами стоял складной кожаный налой, за ним во
время трапезы читали положенное уставом на
тот день поучение или житие святого, память которого в
тот день праздновалась.
В Казани, за Булаком, несмотря на частые пожары, и до сих пор чуть ли не цел небольшой каменный дом старинной постройки, где родилась Марья Гавриловна. Во
время о́но принадлежал
тот дом купцу третьей гильдии Гавриле Маркелычу Залетову.
В
то же
время по крутому спуску к реке Казанке, из Тайницких ворот кремля, двинулось другое шествие.
Тихо, спокойно потекла жизнь Марьи Гавриловны, заживали помаленьку сердечные раны ее,
время забвеньем крыло минувшие страданья. Но вместе с
тем какая-то новая, небывалая, не испытанная дотоле тоска с каждым днем росла в тайнике души ее… Что-то недоставало Марье Гавриловне, а чего — и сама понять не могла, все как-то скучно, невесело… Ни степенные речи Манефы, ни резвые шалости Фленушки, ни разговоры с Настей, которую очень полюбила Марья Гавриловна, ничто не удовлетворяло… Куда деваться?.. Что делать?
— Слава Богу, — отвечала Манефа, — дела у братца, кажись, хорошо идут. Поставку новую взял на горянщину, надеется хорошие барыши получить, только не знает, как к сроку поспеть. Много ли
времени до весны осталось, а работников мало, новых взять негде. Принанял кой-кого, да не знает, управится ли… К
тому ж перед самым Рождеством горем Бог его посетил.
— Одно
то сказать — двадцать лет в дому жил, не шутка в нынешнее
время…
— Да я все про Настю. Сказывала я тебе, что надо ее беспременно окрутить с Алешкой… Твоего саратовца в поезжане возьмем — кулаки у него здоровенные… Да мало ль будет хлопот, мало ль к чему пригодится. Мой анафема к
тому же
времени в здешних местах объявится. Надо всем заодно делать. Как хочешь, уговори своего Семена Петровича. Сказано про шелковы сарафаны,
то и помни.
Оставшись с глазу на глаз с Алексеем, Патап Максимыч подробно рассказал ему про свои похожденья во
время поездки: и про Силантья лукерьинского, как
тот ему золотой песок продавал, и про Колышкина, как он его испробовал, и про Стуколова с Дюковым, как они разругали Силантья за лишние его слова. Сказал Патап Максимыч и про отца Михаила, прибавив, что мошенники и такого Божьего человека, как видно, хотят оплести.
Другие песни раздаются на кладбищах… Поют про «калинушку с малинушкой — лазоревый цвет», поют про «кручинушку, крытую белою грудью, запечатанную крепкою думой», поют про
то, «как прошли наши вольные веселые дни, да наступили слезовы-горьки
времена». Не жарким весельем, тоской горемычной звучат они… Нет,
то новые песни, не Ярилины.
— И беглыми попами торговал, — добавил Василий Борисыч. — Развозил по христианству… Свел он, матушка, в
то самое
время дружбу с паломником одним… Яким Стуколов прозывается.
Время гонительное, всюду розыски — на одном месте пребывать нельзя, а ему
то и на руку…
То же самое было и у древних эллинов: сначала поклонение Урану (небо), потом Кроносу (
время, которое показывается ходом солнца) и, наконец, Зевсу (грому).
— Такое
время, Патап Максимыч, — запинаясь, ответил смущенный Алексей. — До
того ли вам было?.. Не посмел.
— То-то, смотри, не облапошил бы он тебя, — сказал Колышкин. — Про этот Красноярский скит нехорошая намолвка пошла — бросить бы тебе этого игумна… Ну его совсем!.. Бывает, что одни уста и теплом и холодом дышат, таков, сдается мне, и твой отец Михаил… По нонешнему
времени завсегда надо опаску держать — сам знаешь, что от малого опасенья живет великое спасенье… Кинь ты этого игумна — худа не посоветую.
— Вот теперь Оленевское дело подымается… — молвила Манефа. — Боюсь я
того дела при нонешнем
времени.
И на тех-де праздниках старицы Шарпанской обители поставляют кормы великие, а во время-де кормов читают народу про чудеса, от
той иконы бываемые.
— И
тому по малом
времени подобает быти.
— Не ропщу, Василий Борисыч, — сдержанно ответила Манефа. — К
тому говорю, что пророчества сбываются, скончание веков приближается… Блажен бдяй!.. Вот что… А что сказал про наше житие, так поверь мне, Василий Борисыч, обителям нашим не долго стоять… Близится конец!.. Скоро не останется кивотов спасения… В мале
времени не будет в наших лесах хранилищ благочестия… И тогда не закоснит Господь положить конец
временам и летам…
И так день зá день, неделя за неделей, вплоть до Петрова дня… Что ни день,
то веселье, что ни вечер,
то «гулянка» с песнями, с играми, с хороводами и гаданьями… Развеселое
время!..
— Нечего делать, — пожав плечами, ответил Василий Борисыч и будто случайно кинул задорный взор на Устинью Московку. А у
той во
время разговора московского посла с игуменьей лицо не раз багрецом подергивало. Чтобы скрыть смущенье,
то и дело наклонялась она над скамьей, поставленной у перегородки, и мешкотно поправляла съехавшие с места полавошники.
— А вы на
то не надейтесь, работайте без лени да без волокиты, — молвила Манефа. — Не долго спите, не долго лежите, вставайте поране, ложитесь попозже, дело и станет спориться… На ваши работы долгого
времени не требуется, недели в полторы можете все исправить, коли лениться не станете… Переходи ты, Устинья, в келью ко мне, у Фленушки в горницах будете вместе работать, а спать тебе в светелке над стряпущей… Чать, не забоишься одна?.. Не
то Минодоре велю ложиться с тобой.
Извещая обо всем, что писали Дрябины, и о
том, какое дело вышло в Красноярском скиту, Манефа просила их в случае неблагополучия принять на некоторое
время обительскую святыню, чтоб во
время переборки ее не лишиться.