Неточные совпадения
—
Правда твоя,
правда, Пантелеюшка, — охая, подтвердила Таифа. — Молодым девицам с чужими мужчинами в одном доме жить не годится… Да и не только жить, видаться-то почасту и то опасливое дело, потому человек не камень, а молодая кровь горяча… Поднеси свечу к сену, нешто не загорится?.. Так и это… Долго ль тут до греха? Недаром люди говорят: «Береги девку, что стеклянну посуду, грехом расшибешь — ввек не починишь».
— Почитаючи тебя заместо отца, за
твою ко мне доброту и за пользительные слова
твои всю
правду, как есть перед Господом, открою тебе, — медленно заговорил вконец смутившийся Алексей, — так точно, по этому самому делу, по золоту то есть, поехали они на Ветлугу.
— Нешто ты, парень, думаешь, что наш чин не любит овчин? — добродушно улыбаясь, сказал Патап Максимыч. — Полно-ка ты. Сами-то мы каких великих боярских родов? Все одной глины горшки!.. А думалось мне на досуге душевно покалякать с
твоим родителем… Человек, от кого ни послышишь, рассудливый, живет по
правде… Чего еще?.. Разум золота краше,
правда солнца светлей!.. Об одеже стать ли тут толковать?
— А что ж ей? — вскрикнула Фленушка. — Ноги
твои мыть да воду с них пить?.. Ишь зазнайка какой!.. Обули босого в сапоги — износить не успел, а уж спеси на нем, что сала на свинье, наросло!.. Вспомни, — стоишь ли весь ты мизинного ее перстика?.. Да нечего рыла-то воротить —
правду говорю.
— Спаси тя Христос за
твое попечение, — молвила Манефа, слегка наклоня голову перед Василием Борисычем. — По
правде сказать, наши девицы не больно горазды, не таковы, как на Иргизе бывали… аль у вас, на Рогожском… Бывал ли ты, Василий Борисыч, на Иргизе у матушки Феофании — подай, Господи, ей Царство Небесное, — в Успенском монастыре?
—
Правда твоя, — молвила Манефа. — Так будет лучше… Не хотелось бы только с Аркадией отправлять. В разговорах лишнего много от своего ума наплетет.
Надо
правду говорить, не
твои бы, во-первых, милости да не самоквасовские, нашей бы обители пропадóм пропадать.
— Молись же Богу, чтоб он скорей послал тебе человека, — сказала Аграфена Петровна. — С ним опять, как в детстве бывало, и светел и радошен вольный свет тебе покажется, а людская неправда не станет мутить
твою душу. В том одном человеке вместится весь мир для тебя, и, если будет он жить по добру да по
правде, успокоится сердце
твое, и больше прежнего возлюбишь ты добро и
правду. Молись и ищи человека. Пришла пора
твоя.
— А и это, Прасковьюшка, не
правда твоя,
Не
правда твоя, не истинная.
Но, любезный читатель, ты уже зеваешь. Полно, видно, мне снимать силуэты.
Твоя правда; другого не будет, как нос да нос, губы да губы. Я и того не понимаю, как ты на силуэте белилы и румяна распознаешь.
Вместо твердого древнего закона — свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве твой образ пред собою, — но неужели ты не подумал, что он отвергнет же наконец и оспорит даже и твой образ и
твою правду, если его угнетут таким страшным бременем, как свобода выбора?
Неточные совпадения
То
правда, что ещё доселе их свирепость //
Твою не одолела крепость, // И от ударов их ты не склонял лица;
Послушай, мы теперь вдвоём, // Я
правду всю скажу: ведь в ремесле
твоём // Ни на волос добра не видно.
Но нередкий в справедливом негодовании своем скажет нам: тот, кто рачит о устройстве
твоих чертогов, тот, кто их нагревает, тот, кто огненную пряность полуденных растений сочетает с хладною вязкостию северных туков для услаждения расслабленного
твоего желудка и оцепенелого
твоего вкуса; тот, кто воспеняет в сосуде
твоем сладкий сок африканского винограда; тот, кто умащает окружие
твоей колесницы, кормит и напояет коней
твоих; тот, кто во имя
твое кровавую битву ведет со зверями дубравными и птицами небесными, — все сии тунеядцы, все сии лелеятели, как и многие другие, твоея надменности высятся надо мною: над источившим потоки кровей на ратном поле, над потерявшим нужнейшие члены тела моего, защищая грады
твои и чертоги, в них же сокрытая
твоя робость завесою величавости мужеством казалася; над провождающим дни веселий, юности и утех во сбережении малейшия полушки, да облегчится, елико то возможно, общее бремя налогов; над не рачившим о имении своем, трудяся деннонощно в снискании средств к достижению блаженств общественных; над попирающим родством, приязнь, союз сердца и крови, вещая
правду на суде во имя
твое, да возлюблен будеши.
― Как вы гадки, мужчины! Как вы не можете себе представить, что женщина этого не может забыть, ― говорила она, горячась всё более и более и этим открывая ему причину своего раздражения. ― Особенно женщина, которая не может знать
твоей жизни. Что я знаю? что я знала? ― говорила она, ― то, что ты скажешь мне. А почем я знаю,
правду ли ты говорил мне…
— Вот и это хороший человек… Не
правда ли, Вася, ты хороший человек? На
твое здоровье!