Неточные совпадения
Смолкла Прасковья, оглядываясь и будто говоря: «Да
ведь я
так, я, пожалуй, и не стану реветь». Вспомнила, что корову доить пора, и пошла из избы, а меньшая сестра следом за ней. Фекла ни гугу, перемывает у печи горшки да Исусову молитву творит.
— Перестали. Отбилась. Ленива
ведь я, Настасья Патаповна, Богу-то молиться. Как прежде,
так и теперь, — смеялась Фленушка.
Да
ведь это она
так только пугает.
— Да все из-за этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют. Ну и разорвались во всем: друг с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку!
Такая теперь промеж обителей злоба, что смех и горе. Да
ведь это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
— Столы хочу строить, — ответил он. — Пусть Данило Тихоныч поглядит на наши порядки, пущай посмотрит, как у нас, за Волгой, народ угощают.
Ведь по ихним местам, на Низу,
такого заведения нет.
Да
ведь такое пространное житие было еще при стариках Рассохиных.
— Куда ж ему в зятья к мужику идти, — сказал Матвей, — у него, братец ты мой, заводы какие в Самаре, дома, я сам видел; был
ведь я в тех местах в позапрошлом году. Пароходов своих четыре ли, пять ли. Не пойдет
такой зять к тестю в дом. Своим хозяйством, поди, заживут. Что за находка ему с молодой женой, да еще с
такой раскрасавицей, в наших лесах да в болотах жить!
— Поразговори ты ее, — говорила Аксинья Захаровна, — развесели хоть крошечку.
Ведь ты бойкая, Фленушка, шустрая и мертвого рассмешишь, как захочешь… Больно боюсь я, родная… Что
такое это с ней поделалось — ума не могу приложить.
—
Так и отцу говори, — молвила Фленушка, одобрительно покачивая головою. — Этими самыми словами и говори, да опричь того, «уходом» пугни его. Больно
ведь не любят эти тысячники, как им дочери
такие слова выговаривают… Спесивы, горды они… Только ты не кипятись, тихим словом говори. Но смело и строго… Как раз проймешь, струсит… Увидишь.
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи ты мне: где ж у него был разум, как он сватал меня? Не видавши ни разу, —
ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть, ну и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно ли мне от
такого мужа счастья ждать?
—
Ведь не ты же, тятя, первый зачал, — продолжала Настя. — Не станешь же ты у богатых купцов своим дочерям женихов вымаливать. Не
такой ты человек, дочерей не продашь.
—
Так не будет ли
такой милости, ваше превосходительство, — сказал Никифор, — чтоб теперь же мне полтинник тот в руки, я бы с «крестником» выпил за ваше здоровье, а то еще жди, пока вышлют медаль. А
ведь все едино — пропью же ее.
— Да не суетись ты, Аксиньюшка, — отвечала ей Никитишна. —
Ведь только
так, даром толчешься, сидела бы себе в спокое. И без тебя все украсим как следует.
Как Никитишна ни спорила, сколько ни говорила, что не следует готовить к чаю этого стола, что у хороших людей
так не водится, Патап Максимыч настоял на своем, убеждая куму-повариху тем, что «
ведь не губернатор в гости к нему едет, будут люди свои, старозаветные,
такие, что перед чайком от настоечки никогда не прочь».
— Какое не прочь, Грунюшка! — грустно ответила Аксинья Захаровна. — Слышать не хочет.
Такие у нас тут были дела,
такие дела, что просто не приведи Господь. Ты
ведь со мной спать-то ляжешь, у меня в боковушке постель тебе сготовлена. Как улягутся, все расскажу тебе.
— Како езжать? — отозвался Патап Максимыч. — Кого сюда леший понесет?
Ведь это сам ты видишь, что
такое: выехали — еще не брезжилось, а гляди-ка, уж смеркаться зачинает. Где мы, куда заехали, сам леший не разберет… Беда, просто беда… Ах, чтобы всех вас прорвало! — ругался Патап Максимыч. — И понесло же меня с тобой: тут прежде смерти живот положишь!
— Да
ведь это келейницы же дурным словом обзывают ветлужскую сторону, а глядя на них и староверы, — отвечал дядя Онуфрий. — Только
ведь это одни пустые речи… Какую они там погань нашли?
Таки же крещены, как и везде…
—
Так же золотая, из чистого золота лита… И ядра при ней золотые лежат и жеребьи золотые, которыми Стенька Разин по бусурманам стрелял…
Ведь он Персиянское царство заполонил. Ты это слыхал ли?
— Легко сказать — купим, — прервал Стуколов. — Ежели бы земли-то здешние были барские, нечего бы и толковать, купил и шабаш, а тут
ведь казна. Годы пройдут, пока разрешат продажу. По здешним местам казенных земель спокон веку никто не покупывал,
так…
— Не умудрил меня Господь наукой, касатик ты мой… Куда мне, темному человеку! Говорил
ведь я тебе, что и грамоте-то здесь, в лесу, научился. Кой-как бреду. Писание читать могу, а насчет грамматического да философского учения тут уж, разлюбезный ты мой, я ни при чем… Да признаться, и не разумею, что
такое за грамматическое учение, что за философия
такая. Читал про них и в книге «Вере» и в «Максиме Греке», а что
такое оно обозначает, прости, Христа ради, не знаю.
— Что
так мало? — спросил Патап Максимыч. —
Ведь золота пуд на плохой конец двенадцать тысяч целковых.
— И теперь знаю, что оно безо всякого сумнения, ты
ведь только Фома неверный, — сказал Стуколов. — Нет, не поеду… не смогу ехать, головушки не поднять… Ох!..
Так и горит на сердце, а в голову ровно молотом бьет.
—
Так то
ведь власти, матушка, — продолжала полушепотом мать Аркадия. — За всякую власть предержащую по апостолу молимся. А шарымовский жених что нам за власть?
Ведь если бы Господь
такую благодать послал, не то что тебя, нас бы тогда рукой не достать!..
— Полноте, матушка, — отвечала Марья Гавриловна. —
Ведь я еще давеча сказала вам… Затем разве я в обители поселилась, чтобы по пирам разъезжать… Бывала прежде у Патапа Максимыча и еще как-нибудь сберусь, только не в
такое время, как много у него народу бывает…
— Пускай до чего до худого дела не дойдет, — сказал на то Пантелей, — потому девицы они у нас разумные, до пустяков себя не доведут… Да
ведь люди, матушка, кругом, народ же все непостоянный, зубоскал, только бы посудачить им да всякого пересудить… А к богатым завистливы. На глазах лебезят хозяину, а чуть за угол, и пошли его ругать да цыганить… Чего доброго,
таких сплеток наплетут,
таку славу распустят, что не приведи Господи. Сама знаешь, каковы нынешние люди.
— Навряд, Пантелеюшка! — ответила, качая головой, Таифа. — Не
такого складу человек. Навряд послушает. Упрям
ведь он, упорен,
таких самонравов поискать. Не больно матушки-то слушает.
— Дело-то
такое, что, если матушка ему как следует выскажет, он, пожалуй, и послушается, — сказал Пантелей. — Дело-то
ведь какое!.. К палачу в лапы можно угодить, матушка, в Сибирь пойти на каторгу!..
— Мамынька, да
ведь это не
такое дело… Не на гулянье прошусь, не ради каких пустяков поеду… За что ж ему гневаться?.. Тятенька рассудлив, похвалит еще нас с тобой.
— А я было
так думал, Алексеюшка, что ты у меня в семье праздник-от Господень встретишь.
Ведь я тебя как есть за своего почитаю, — ласково сказал он.
— Тятенька всю Святую прохворал, — оправдывался Алексей. — Опять же
такой одежи нет у него, чтоб гостить у вашей милости. Всю
ведь тогда выкрали…
— Ну, полно, полно же… перестань, девонька… Не слези своих глазынек…
Ведь это я
так только с досады молвила. Бог милостив, не помру, не пристроивши вас за добрых людей… Молитесь Богу, девоньки, молитесь хорошенько… Он, свет, не оставит вас.
— Это ты из гранографа [Хронограф.], — усмехнулась Манефа… — Про Гришку Расстригу в гранографе
так писано… А
ведь, подумать хорошенько, и ваш Степка, хоть не Гришкиной стезей, а в его же пределы идет — к сатане на колени — рядом с Иудой предателем… Соблазны по христианству разносить!.. Шатость по людям пускать!.. Есть ли
таким грехам отпущенье?..
— И нашим покажи, Василий Борисыч, — молвила Манефа. — Мы
ведь поем попросту, как от старых матерей навыкли, по слуху больше… Не больно много у нас, прости, Христа ради, и
таких, чтоб путем и крюки-то разбирали. Ину пору заведут догматик — «Всемирную славу» аль другой какой — один сóблазн: кто в лес, кто по дрова… Не то, что у вас, на Рогожском, там пение ангелоподобное… Поучи, родной, поучи, Василий Борисыч, наших-то девиц — много тебе благодарна останусь.
—
Такого старца видно с первого разу, — решил Патап Максимыч. — Душа человек — одно слово… И хозяин домовитый и жизни хорошей человек!.. Нет, Сергей Андреич, я
ведь тоже не первый год на свете живу — людей различать могу.
— Полноте, Патап Максимыч!..
Ведь мы с вами не первый день знакомы. Не знаю разве, как у вас дела идут?.. — говорила Марья Гавриловна. — Вот познакомилась я с этим Сергеем Андреичем. Он прямо говорит, что без вас бы ему непременно пропасть, а как вы его поучили,
так дела у него как не надо лучше пошли…
—
Так вот оно что, — с удивленьем покачивая головой, говорила мать Виринея, увидя в почитаемой за святую книге
такие неудобь понимаемые речи. —
Так вот оно что — морские плоды!.. Что ж это за морские плоды
такие?.. Научи ты меня, старуху, уму-разуму, ты
ведь плавал, поди, по морям-то, когда в митрополию ездил. Она
ведь, сказывают, за морем.
— А этот понт-от… — сказала Виринея. —
Ведь это, стало быть, тот, про который на троицкой утрени поют: «В понте покрыв Фараона»? [
Так в дониконовских книгах. Ныне поется: «Понтом покрыв».]
Пущай у сына руки золотые, пущай всем знаемо, что другого
такого токаря за Волгой нет и не бывало — да
ведь пóтом и руками у белорукого богача в честь не войдешь.
— Так-то вернее будет, — примолвил дядя Елистрат. — Теперь не могут подменить — разом могу подлог приметить. Здесь
ведь народец-то ой-ой! — прибавил он, наклоняясь к Алексею. — Небывалого, вот хоть тебя, к примеру, взять, оплетут как пить дать — мигнуть не успеешь. Им
ведь только лясы точить да людей морочить. Любого возьми — из плута скроен, мошенником подбит!.. Народ отпетый!..
— Это
так точно, — отвечал Алексей. — Много их, всяких этих сект, значит… Вот хоть бы наши места взять: первая у нас вера по беглому священству, значит, по Городецкой часовне, покрещеванцы тоже бывают, есть по Спасову согласию, поморские… Да мало ли всех!.. Не сосчитаешь…
Ведь и пословица есть
такая: «Что мужик — то вера, что баба — то устав».
— Есть из чего хлопотать! — с усмешкой отозвался Алексей. — Да это, по нашему разуменью, самое нестоящее дело… Одно слово — плюнуть. Каждый человек должен родительску веру по гроб жизни сдержать. В чем, значит, родился́, того и держись. Как родители, значит, жили,
так и нас благословили… Потому и надо жить по родительскому благословению. Вера-то
ведь не штаны. Штаны износятся,
так на новы сменишь, а веру как менять?.. Нельзя!
— Да
ведь я
так, девы, ради одного смеху, — оправдывалась Паранька Лохматая.
— И то думаю, — ответил Трифон Михайлыч. — Только
ведь ноне и по келейницам эта слабость пошла. В
такой бы скит ее, где бы накрепко хвост-от пришили… А где
такого взять?
— Чего
ведь не придумают! — продолжал Патап Максимыч. — Человеку от беды неминучей надо спастись, и для того стоит ему только клобук да манатью на себя вздеть…
Так нет, не смей, не моги, не то в старцах на всю жизнь оставайся… В каком это Писании сказано?.. А?.. Ну-ка, покажи — в каком?
— Полно-ка ты, Василий Борисыч, со своими «Патериками» и «Прологами».
Ведь это книги не божественные…
Такие ж люди писали, как и мы с тобой, грешные… Читывал я эти книги — знаю их… Чего-то, чего там не напутано, — сказал Патап Максимыч и потом радушно примолвил: — Ты вот лучше пуншику еще пропусти!.. Никитишна! Сготовь Василью Борисычу хорошенького!
— А
ведь это
так, это он дело сказывает, — кивнул Патап Максимыч куму Ивану Григорьичу. — Говорится же
ведь, что всяко добро от Божьего ума да от человечьего труда.
А чтоб к тебе свезти, того поопáсилась: люди узнают, совсем
ведь скрыть этого невозможно; ну, как, думаю, грехом, питерские-то чиновники от какой-нибудь болтуньи про то сведают,
так, чего доброго, пожалуй, и к тебе нагрянут с обыском…
Но
ведь я, матушка, высоко о себе не полагаю и никак не могу вменить в правду ваших обо мне слов, будто я церкви уж
так надобен, что без меня и обойтись нельзя…
— Господи!.. Да что ж это
такое?.. — всхлипнула Марья Гавриловна… —
Ведь это разоренье!..