— Мошенник народ, — сказал он. — Много уменья, много терпенья надобно с ними иметь! С одной стороны — народ плут, только и норовит обмануть хозяина,
с другой стороны — урезный пьяница. Страхом да строгостью только и можно его в руках держать. И не бей ты астраханского вора дубьем, бей его лучше рублем — вычеты постанови, да после того не спускай ему самой последней копейки; всяко лыко в строку пускай. И на того не гляди, что смиренником смотрит. Как только зазнался который, прижми его при расчете.
Неточные совпадения
Не побрел заволжский мужик на заработки в чужу-дальнюю
сторону, как сосед его вязниковец, что
с пуговками,
с тесемочками и
другим товаром кустарного промысла шагает на край света семье хлеб добывать.
Новые соседи стали у того кантауровца перенимать валеное дело, до того и взяться за него не умели; разбогатели ли они, нет ли, но за Волгой
с той поры «шляпка́» да «верховки» больше не валяют, потому что спросу в Тверскую
сторону вовсе не стало, а по
другим местам шляпу тверского либо ярославского образца ни за что на свете на голову не наденут — смешно, дескать, и зазорно.
С легкой руки кантауровца, и
другие заволжане по чужим
сторонам пошли счастья искать и развезли дедовский промысел по дальним местам.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином. Не то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни
друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не временем годы долги — долги годы отлучкой
с родной
стороны».
Тропа была неровная, сани то и дело наклонялись то на одну, то на
другую сторону, и седокам частенько приходилось вываливаться и потом,
с трудом выбравшись из сугроба, общими силами поднимать свалившиеся набок сани.
С одной
стороны в келью вело высокое, широкое крыльцо под навесом,
с другой был маленький выход из подклета.
Ужинать сели. Как водится, жениха
с невестой рядом посадили, по
другую сторону невесты уселся Макар Тихоныч. Беседа шла веселая, вино рекой лилось — хорошо пировали. Вдоволь угостился Макар Тихоныч, поминутно сыпал шутками. В конце стола, взглянув на невесту, сказал, обращаясь к Гавриле Маркелычу...
Отправили часы, Манефа прочла отпуст. Уставщица мать Аркадия середи часовни поставила столик, до самого полу крытый белоснежною полотняною «одеждой»
с нашитыми на каждой
стороне осьмиконечными крестами из алой шелковой ленты. Казначея мать Таифа положила на нем икону Воскресения, воздвизальный крест, канун [Канун — мед, поставленный на стол при отправлении панихиды.], блюдо
с кутьей,
другое с крашеными яйцами. Чинно отпели канон за умерших…
А вот в
стороне от гробницы городской торгаш раскинул крытый парусинным шатром подвижной стол
с орехами, пряниками, рожками и
другими «гостинцами»…
— Ишь раскозырялся!.. — злясь и лютуя, ворчал Морковкин, стоя на крыльце, когда удельный голова поехал в одну, а Лохматый в
другую сторону. — Ишь раскозырялся, посконная борода!.. Постой-погоди ты у меня!.. Я те нос-от утру!.. Станешь у меня своевольничать, будешь делать не по-моему!.. Слетишь
с места, мошенник ты этакой, слетишь!..
С одной
стороны — вы-то уж больно пространно жить захотели, а
с другой — начальство-то, ровно муха его укусила.
Любила ту ягоду Марьюшка: не ответя ни слова, кинулась она в
сторону и, нагнувшись, принялась собирать алую костянику. Василий Борисыч шел сзади телег, нагруженных матерями.
С одного бока бойко идет развеселая Фленушка,
с другого павой выплывает Прасковья Патаповна.
Не слушая Фленушкиной песни, за опушкой леса по
другую сторону дороги, шли рука в руку Василий Борисыч
с Парашей… Шли молча, ни тот ни
другая ни слова… Но очи обоих были речисты…
По одну ее
сторону стоял скит Улангерский
с десятью обителями, по
другую Фу́ндриковский — там было две обители.
С правой
стороны Манефы сели игуменья, жена головы и Аксинья Захаровна,
с левой Василий Борисыч, старец Иосиф, крепостной игумен его Галактион,
другие старцы, за ними Смолокуров, Патап Максимыч, удельный голова, кум Иван Григорьич, Самоквасов, саратовский приказчик, купцы из ближнего городка и какой-то пароходчик
с Городецкой пристани.
Через час после обеда собор начался. Середь келарни ставлен был большой стол, крытый красным кумачом. На нем положили служебное евангелие в окладе,
с одной
стороны его на покрытом пеленою блюде большой серебряный крест,
с другой — кормчую книгу. Десятка полтора
других книг в старинных, почерневших от времени переплетах положены были по разным местам стола.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то
с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
Неточные совпадения
На миг умолкли разговоры; // Уста жуют. Со всех
сторон // Гремят тарелки и приборы, // Да рюмок раздается звон. // Но вскоре гости понемногу // Подъемлют общую тревогу. // Никто не слушает, кричат, // Смеются, спорят и пищат. // Вдруг двери настежь. Ленский входит, // И
с ним Онегин. «Ах, творец! — // Кричит хозяйка: — наконец!» // Теснятся гости, всяк отводит // Приборы, стулья поскорей; // Зовут, сажают двух
друзей.
И сколько раз уже наведенные нисходившим
с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в
сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман
друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом
с ужасом спросить
друг друга: где выход, где дорога?
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку
с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности
с одной
стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя,
с другой же
стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Потом появились прибавления
с хозяйской
стороны, изделия кухни: пирог
с головизною, куда вошли хрящ и щеки девятипудового осетра,
другой пирог —
с груздями, пряженцы, маслянцы, [Маслянцы — клецки в растопленном масле.] взваренцы.
Чичиков тоже устремился к окну. К крыльцу подходил лет сорока человек, живой, смуглой наружности. На нем был триповый картуз. По обеим
сторонам его, сняв шапки, шли двое нижнего сословия, — шли, разговаривая и о чем-то
с <ним> толкуя. Один, казалось, был простой мужик;
другой, в синей сибирке, какой-то заезжий кулак и пройдоха.