Неточные совпадения
Стулья и огромный диван красного дерева крыты малиновым трипом, три клетки
с канарейками у окон, а в углу заботливо укрыты платками клетки: там курские певуны — соловьи; до них хозяин охотник,
денег за них не жалеет.
— Из Москвы, из Хвалыни, из Казани пишут про епископа, что как есть совсем правильный, — молвил Патап Максимыч. — Все мои покупатели ему последуют. Не ссориться
с ними из-за таких пустяков… Как они, так и мы. А что есть у иных сумнение, так это правда, точно есть. И в Городце не хотят Матвея в часовню пускать, зазорен, дескать, за
деньги что хочешь сделает. Про епископа Софрония тоже толкуют… Кто их разберет?.. Ну их к Богу — чайку бы поскорей.
— Молви отцу, — говорил он, давая
деньги, — коли нужно ему на обзаведенье, шел бы ко мне — сотню другу-третью
с радостью дам. Разживетесь, отдадите, аль по времени ты заработаешь. Ну, а когда же работать начнешь у меня?
— Да по мне хоть завтра же, Патап Максимыч, — отвечал Алексей. — Сегодня домой схожу,
деньги снесу, в бане выпарюсь, а завтра
с утра к вашей милости.
Возвращаясь в Поромово, не о том думал Алексей, как обрадует отца
с матерью, принеся нежданные
деньги и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста на разживу, не о том мыслил, что завтра придется ему прощаться
с домом родительским. Настя мерещилась. Одно он думал, одно передумывал, шагая крупными шагами по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же на свете такая красота!»
— Коряга! Михайло Коряга! — сказала Манефа,
с сомненьем покачивая головой. — И нашим сказывали, что в попы ставлен, да веры неймется. Больно до
денег охоч. Стяжатель! Как такого поставить?
— Из Москвы купчик наезжал, матушки Таисе́и сродственник;
деньги в раздачу привозил, развеселый такой. Больно его честили; келейница матушки Таисеи — помнишь Варварушку из Кинешмы? — совсем
с ума сошла по нем; как уехал, так в прорубь кинуться хотела, руки на себя наложить. Еще Александр Михайлыч бывал, станового письмоводитель, — этот по-прежнему больше все
с Серафимушкой; матушка Таисея грозит уж ее из обители погнать.
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо дна, без покрышки сулил ей за то, что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню… Что гусей было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему было посылано, что исправнику
денег было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела
с мужем жить, не умела в его делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
Прогуляв
деньги, лошадей да коров спустил, потом из дому помаленьку стал продавать, да года два только и дела делал, что
с базара на базар ездил: по субботам в Городец, по воскресеньям в Катунки, по понедельникам в Пучеж, — так целую неделю, бывало, и разъезжает, а неделя прошла, другая пришла, опять за те же разъезды.
Когда у Никифора еще
деньги водились и дом еще не пропит был, связалась она
с ним и задумала вокруг него покорыстоваться.
— Работники-то ноне подшиблись, — заметил Иван Григорьич. — Лежебоки стали. Им бы все как-нибудь
деньги за даровщину получить, только у них и на уме… Вот хоть у меня по валеному делу — бьюсь
с ними, куманек, бьюся — в ус себе не дуют. Вольный стал народ, самый вольный! Обленился, прежнего раденья совсем не видать.
С первого шага Манефа стала в первом ряду келейниц. Отец отдал ей все, что назначил в приданое, сверх того щедро оделял дочку-старицу
деньгами к каждому празднику. Это доставило Манефе почетное положенье в скиту. Сначала Платонида верховодила ею, прошел год, другой, Манефа старше тетки стала.
— Не один миллион, три, пять, десять наживешь, —
с жаром стал уверять Патапа Максимыча Стуколов. — Лиха беда начать, а там загребай
деньги. Золота на Ветлуге, говорю тебе, видимо-невидимо. Чего уж я — человек бывалый, много видал золотых приисков — и в Сибири и на Урале, а как посмотрел я на ветлужские палестины, так и у меня
с дива руки опустились… Да что тут толковать, слушай. Мы так положим, что на все на это дело нужно сто тысяч серебром.
— Меньше половины нельзя, — решительно ответил Стуколов. — У него в Калужской губернии такое же дело заводится, тоже на пятидесяти паях. Землю
с золотом покупают теперь у помещика тамошнего, у господина Поливанова, может, слыхал.
Деньги дали тому господину немалые, а епископ своих копейки не истратил.
— Стой, погоди, еще не совсем в расчете, — сказал дядя Онуфрий, не принимая
денег. — Волочки-то здесь покинете аль
с собой захватите?
— О чем же спорили вы да сутырили [Сутырить, сутырничать — спорить, вздорить, придираться, а также кляузничать. Сутырь — бестолковый спор.] столько времени? — сказал Патап Максимыч, обращаясь к артели. — Сулил я вам три целковых, об волочках и помина не было, у вас же бы остались. Теперь те же самые
деньги берете. Из-за чего ж мы время-то
с вами попусту теряли?
Все мышиные норки у него перерыли, а
денег два
с полтиной только нашли.
— То-то и есть. На ум ему не вспадало! Эх ты, сосновая голова, а еще игумен!.. Поглядеть на тебя
с бороды, как есть Авраам, а на деле сосновый чурбан, — продолжал браниться паломник. — Знаешь ли ты, старый хрыч, что твоя болтовня, худо-худо, мне в триста серебром обошлась?.. Да эти
деньги у меня, брат, не пропащие, ты мне их вынь да положь… Много ли дал Патап на яйца?.. Подавай сюда…
— Да ты постой, погоди, не сбивай меня
с толку, — молил отец Михаил, отмахиваясь рукою. — Скажи путем, про какие
деньги ты поминаешь?..
— Про какие же
деньги ты спрашиваешь, Якимушка?.. — робко спросил он. — Кажись, мы
с тобою в расчете…
Ежегодно к празднику Пасхи такие сборщицы съезжались в скит и привозили значительные суммы
денег и целые воза
с припасами разного рода и
с другими вещами, нужными в хозяйстве.
Люди там как в раю жили — никому не гребтелось, как концы
с концами по хозяйству свести, откуда добыть
деньгу — Богу на свечку, себе на рукавицы, на соль, на деготь, на ков, на привар да на штоф зелена вина, как гребтится мужику рядовому.
В своей-то обители толковали, что она чересчур скупа, что у ней в подземелье
деньги зарыты и ходит она туда перед праздниками казну считать, а за стенами обители говорили, что мать Назарета просто-напросто запоем пьет и, как на нее придет время,
с бочонком отправляется в подземелье и сидит там, покаместь не усидит его.
Напудренные внуки бородатых бояр сбывали лежавшее в их кладовых дедовское благословение как ненужный хлам и на вырученные
деньги накупали севрского фарфора, парижских гобеленов, редкостных табакерок и породистых рысаков или растранжиривали их
с заморскими любовницами.
Выпадали случаи, столь обычные в жизни торгового человека, что Гавриле Маркелычу
деньги бывали нужны до зарезу; тогда всякий бы
с радостью готов был одолжить его, но Залетов ни за что на свете копейки у чужих людей не брал.
— Чтой-то ты, Гаврила Маркелыч, делаешь? Всем, сударь мой, ты на удивленье!
С такими
деньгами,
с таким твоим капиталом сидишь, братец мой, в третьей гильдии. Для че в перву не пишешься?
На волю вышла Марья Гавриловна… Фабрика, дом,
деньги — все ее. Богатство, свобода, а не
с кем слова перемолвить…
Наследники, очень довольные ее непритязательностью, хотя и называвшие ее за то дурой, кредиторы, которым
с другого без споров и скидок вряд ли можно было получить свои
деньги, писали к ней ласковые письма, она не отвечала.
— Что ж они, Пантелеюшка? —
с нетерпением спрашивала Таифа. — Про эти самые фальшивы
деньги и толкуют?.. Ах ты, Господи, Царь Небесный!..
У Алексея свои думы. Золотой песок не сходит
с ума. «
Денег,
денег, казны золотой! — думает он про себя. — Богатому везде ширь да гладь, чего захочет, все перед ним само выкладáется. Ино дело бедному… Ему только на ум какое дело вспадет, и то страшно покажется, а богатый тешь свое хотенье — золотым молотом он и железны ворота прокует. Тугая мошна не говорит, а чудеса творит — крякни да денежкой брякни, все тебе поклонится, все по-твоему сделается».
— Это так точно-с. И то я вашего приезду дожидался, чтоб сказать про ихние умыслы, Патап Максимыч. Доподлинно узнал, что на Ветлуге они фальшивы
деньги работают.
«И Алексей знает, и Пантелей знает… этак, пожалуй, в огласку пойдет, — думал он. — А народ ноне непостоянный, разом наплетут… О, чтоб тя в нитку вытянуть, шатун проклятый!.. Напрасно вздумали мы
с Сергеем Андреичем выводить их на свежую воду, напрасно и Дюкову
деньги я дал. Наплевать бы на них, на все ихние затейки — один бы конец… А приехали б опять, так милости просим мимо ворот щи хлебать!..»
В городу, мол, Зубкова купца в острог за фальшивые
деньги посадили, а доставил-де ему те воровские
деньги незнаемый молодец, сказался Красноярского скита послушником…» А Стуколова застанешь в скиту, лишнего
с ним не говори…
— Не про
деньги речь, —
с усмешкой презренья прервала его Манефа. — Про духовное у тебя спрашиваю. Чем поддержали меня?..
Сóблазнами?
Вздумал этот Яким Стуколов заодно
с Жировым
деньги добывать — богатства захотелось, в миллионщики вылезть пожелал.
— Истинно так, матушка, — подтвердил Василий Борисыч. — Иначе его и понимать нельзя, как разбойником… Тут, матушка, пошли доноситься об нем слухи один другого хуже… И про попа Егора, что в воду посадил, и про золото, что
с паломником Стуколовым под Калугой искал… Золото, как слышно, отводом только было, а они, слышь, поганым ремеслом занимались: фальшивы
деньги ковали.
— На прошлой неделе тамошних всех забрали, — продолжала Марья Гавриловна. — На фальшивых, слышь,
деньгах попались. Патап Максимыч так полагает, что епископу плохо придется,
с красноярскими-де старцами взят его посланник… За какими-то делами в здешни леса его присылал… Стуколов какой-то.
— Тот Стуколов где-то неподалеку от Красноярского скита искал обманное золото и в том обмане заодно был
с епископом. Потому Патап Максимыч и думает, что епископ и по фальшивым
деньгам не без участия… Сердитует очень на них… «Пускай бы, говорит, обоих по одному канату за Уральские бугры послали, пускай бы там настоящее государево золото, а не обманное копали…» А игумна Патап Максимыч жалеет и так полагает, что попал он безвинно.
— Пустяков не плети, Виринеюшка, — перебила ее Манефа. — Знать бы тебе горшки да плошки, а пустяков не городить. Какие там Илья пророк
с Енохом объявились?.. Чего им в Гуслицах делать?.. Фальшивы
деньги, что ли?
Отпиши сколь можно скорее, сколько
денег потребуется —
с кем-нибудь из матерей пришлю.
— То-то. Не мели того, что осталось на памяти, — молвил Патап Максимыч. — А родителю скажи:
деньгами он мне ни копейки не должен… Что ни забрано, все тобой заслужено… Бог даст, выпадет случай — сам повидаюсь, то же скажу… На празднике-то гостивши, не сказал ли чего отцу
с матерью?
— Хозяйские
деньги завсегда надо особь держать, — молвил Трифон. — Никогда своих
денег с чужими не мешай —
с толку можешь сбиться. Вот так, — прибавил он, отсчитав восемьсот рублей и завернув их в особую бумажку. —
Деньги не малые — по нашему деревенскому счету, по старине то есть, две тысячи восемьсот… Да… Ну а это твои? — спросил он, указывая на восемь четвертных.
— Так точно, батюшка, — подтвердил Алексей. — Да вот еще что наказывал Патап Максимыч тебе объявить. Скажи, говорит, родителю, что
деньгами он мне ни копейки не должен. Что, говорит, ни было вперед забрано — все, говорит,
с костей долой.
— Так из этих
денег уж брать ли мне теперь? —
с довольной улыбкой сказал Трифон, показывая на лежавшие особо восемь двадцатипятирублевых бумажек.
— А ты молчи, да слушай, что отец говорит. На родителя больше ты не работник, копейки
с тебя в дом не надо. Свою
деньгу наживай, на свой домок копи, Алексеюшка… Таковы твои годы пришли, что пора и закон принять… Прежде было думал я из нашей деревни девку взять за тебя. И на примете, признаться, была, да вижу теперь, что здешние девки не пара тебе… Ищи судьбы на стороне, а мое родительское благословение завсегда
с тобой.
— Когда бы прогнал,
денег бы не дал, долгов не скостил бы [Скостил — сложил
с костей долой (на счетах), то же, что похерил, уничтожил, сквитал.], — в сильном смущеньи отвечал отцу Алексей. — Сам видел, батюшка, какую сумму препоручил он мне.
Откупа, золотые прииски, казенны подряды не
с руки Алексею: ими начинать, надо большие
деньги иметь в руках.
— Та-ак, — протянул купец в валеной шляпе. — Та-ак-с. И
деньги, значит, чистоганом?
— Медлить некогда, сегодня ж отправляйся домой и торопись
с паспортом. Годовой надо будет в казначействе брать, в уездный город, значит, ехать, в удельном-то приказе, пожалуй, не выдадут. Похлопочи, чтоб скорее.
Денег не жалей; где придется колеса подмазать — подмажь, только поскорее ворочайся. Через десять ден надо тебе беспременно здесь быть — пароход не ждет…
Денег на дорогу не надо ль?
Делать нечего — писарь велик человек, все у него в руках, а руки на то и привешены, чтобы посулы да подносы от людей принимать. Поклонились гривной
с души воскормленнику… Что делать? Поневоле к полю, коли лесу нет… Взял
деньги Морковкин — не поморщился да, издеваясь, примолвил старосте...