Неточные совпадения
—
Стану глядеть, Максимыч, — отвечала Аксинья. — Как не смотреть за молодыми девицами! Только, по моему глупому разуму, напрасно ты про Настю думаешь, чтоб она такое дело
сделала… Скор ты больно на речи-то, Максимыч!.. Давеча девку насмерть напугал. А с испугу мало ль какое слово иной раз сорвется. По глупости, спросту сказала.
Прогуляв деньги, лошадей да коров спустил, потом из дому помаленьку
стал продавать, да года два только и дела
делал, что с базара на базар ездил: по субботам в Городец, по воскресеньям в Катунки, по понедельникам в Пучеж, — так целую неделю, бывало, и разъезжает, а неделя прошла, другая пришла, опять за те же разъезды.
Раза три либо четыре Патап Максимыч на свои руки Микешку брал. Чего он ни
делал, чтоб направить шурина на добрый путь, как его ни усовещивал, как ни бранил, ничем не мог пронять. Аксинья Захаровна даже ненавидеть
стала брата, несмотря на сердечную доброту свою. Совестно было ей за него, и часто грешила она: просила на молитве Бога, чтоб послал он поскорей по душу непутного брата.
— А ты не гляди снаружи, гляди снутри, — сказал Патап Максимыч. — Умница-то какой!.. Все может
сделать, а уж на работу — беда!.. Так я его, куманек, возлюбил, что, кажись, точно родной он мне
стал. Вот и Захаровна то же скажет.
— Неможется, так лежи. Умри, коли хочется, а сраму
делать не смей… Вишь, что вздумала! Да я тебя в моленной на три замка запру, шаг из дому не дам шагнуть… Неможется!.. Я тебе такую немоготу задам, что ввек не забудешь… Шиш на место!.. А вы, мокрохвостницы, что
стали?.. Тащите назад, да если опять вздумаете, так у меня смотрите: таковских засыплю, что до новых веников не забудете.
— Мало ль на что, — отвечал Стуколов. — Шурфы бить, то есть пробы в земле
делать, землю купить, коли помещичья, а если казенная, в Питере хлопотать, чтобы прииск за нами записали… Да и потом, мало ль на что денег потребуется. Золото даром не дается… Зарой в землю деньги, она и
станет тебе оплачивать.
Как выехали из деревни за околицу, старшой и
стал всему делу голова: что велит, то и
делай.
— Что же настоечки-то?.. Перед чайком-то?.. Вот зверобойная, а вот зорная, а эта на трефоли настояна… А не то сладенькой не изволишь ли?.. Яким Прохорыч, ты любезненькой мой, человек знакомый, и ты тоже, Самсон Михайлович, вас потчевать много не
стану. Кушайте, касатики,
сделайте Божескую милость.
— Живет у меня молодой парень, на все дела руки у него золотые, — спокойным голосом продолжал Патап Максимыч. — Приказчиком его
сделал по токарням, отчасти по хозяйству. Больно приглянулся он мне — башка разумная. А я стар
становлюсь, сыновьями Господь не благословил, помощников нет, вот и хочу я этому самому приказчику не вдруг, а так, знаешь, исподволь, помаленько домовое хозяйство на руки сдать… А там что Бог даст…
Только золота из него не добудешь, а коли хочешь купоросное масло
делать, — иная
статья — можно выгоду получить…
— Ну, ступайте-ка, девицы, спать-ночевать, — сказала Манефа, обращаясь к Фленушке и Марьюшке. — В келарню-то ужинать не ходите, снежно, студено. Ехали мы, мать София, так лесом-то ничего, а на поляну как выехали, такая метель поднялась, что свету Божьего не
стало видно. Теперь так и метет… Молви-ка, Фленушка, хоть Наталье, принесла бы вам из келарни поужинать, да яичек бы, что ли, сварили, аль яиченку
сделали, молочка бы принесла. Ну, подите со Христом.
Но не мог Гаврила Маркелыч исполнить заветной, долгие годы занимавшей его мечты — денег не хватало на постройку, а он сроду ничего в долг не делывал и ни за какие блага не
стал бы
делать займа…
— Ах, дела, дела!.. Ах, какие дела! — охает мать Таифа. — Так-таки и говорят: «
Станем фальшивы деньги
делать»?
— Я-то тут при чем? — возразила Марья Гавриловна. — Для дочерей не
сделает, для сестры больной не
сделает, а для меня-то с какой же
стати?
— А я так полагаю, что для вас одних он только это и
сделает, — сказала Фленушка. — Только вы пропишите, что вам самим желательно Настю с Парашей повидать, и попросите, чтоб он к вам отпустил их, а насчет того, что за матушкой
станут приглядывать, не поминайте.
Да смотри,
станешь то гнездо с березы брать,
станешь на себя вздевать —
делай все с крестом да молитвой…
— Посмотрю я на тебя, Настасья, ровно тебе не мил
стал отцовский дом. Чуть не с самого первого дня, как воротилась ты из обители, ходишь, как в воду опущенная, и все ты
делаешь рывком да с сердцем… А только молвил отец: «В Комаров ехать» — ног под собой не чуешь… Спасибо, доченька, спасибо!.. Не чаяла от тебя!..
Не
станет нынешнего пространного жития, что же
делать, не так живи, как хочется, а как Господь благословит…
— Ишь раскозырялся!.. — злясь и лютуя, ворчал Морковкин, стоя на крыльце, когда удельный голова поехал в одну, а Лохматый в другую сторону. — Ишь раскозырялся, посконная борода!.. Постой-погоди ты у меня!.. Я те нос-от утру!..
Станешь у меня своевольничать, будешь
делать не по-моему!.. Слетишь с места, мошенник ты этакой, слетишь!..
— За этим дело не
станет, завтра ж облечем тебя в ангельский образ…» Что тут
делать?..
А что буду
делать я замужем, как
стану с мужем жить — того я не знаю.
—
Стану так
делать, — тихо, чуть слышно молвила Дуня, глядя с любовью на Аграфену Петровну. — Вот и теперь, как поговорила с тобой,
стало у меня на душе и светло и радостно, мысли улеглись, и нá сердце
стало спокойней…
— Ты плачешь, матушка!.. — сквозь слезы лепетала, прижимаясь к Манефе, Фленушка. — Вот какая я злая, вот какая я нехорошая!.. Огорчила матушку, до слез довела… Прости меня, глупую!.. Прости, неразумную!.. Полно же, матушка, полно!.. Утоли сердце, успокой себя… Не
стану больше глупых речей заводить, никогда из воли твоей я не выйду… Вечно буду в твоем послушанье. Что ни прикажешь, все
сделаю по-твоему…
— Нельзя вам не ехать, — согласился Василий Борисыч. —
Стало быть, так мы и
сделаем: вы в Шарпан, а я в Москву.
— Прискорбно, не поверишь, как прискорбно мне, дорогой ты мой Василий Борисыч, — говорила ему Манефа. — Ровно я гоню тебя вон из обители, ровно у меня и места ради друга не
стало. Не поскорби, родной, сам видишь, каково наше положение. Языки-то людские, ой-ой, как злы!.. Иная со скуки да от нечего
делать того наплетет, что после только ахнешь. Ни с того ни с сего насудачат… При соли хлебнется, к слову молвится, а тут и пошла писать…
Неточные совпадения
«Ах! няня,
сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче
стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый день верхом // И скоро
стали неразлучны. // Так люди (первый каюсь я) // От
делать нечего друзья.
— Кто, Михеев умер? — сказал Собакевич, ничуть не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький и
стал здоровее прежнего. На днях такую бричку наладил, что и в Москве не
сделать. Ему, по-настоящему, только на одного государя и работать.
Наконец бричка,
сделавши порядочный скачок, опустилась, как будто в яму, в ворота гостиницы, и Чичиков был встречен Петрушкою, который одною рукою придерживал полу своего сюртука, ибо не любил, чтобы расходились полы, а другою
стал помогать ему вылезать из брички. Половой тоже выбежал, со свечою в руке и салфеткою на плече. Обрадовался ли Петрушка приезду барина, неизвестно, по крайней мере, они перемигнулись с Селифаном, и обыкновенно суровая его наружность на этот раз как будто несколько прояснилась.
Александр Петрович
делал с ними всякие опыты и пробы, наносил им <то> сам чувствительные оскорбления, то посредством их же товарищей, но, проникнувши это, они
становились еще осторожней.