Неточные совпадения
Волга — рукой подать. Что мужик в неделю наработает, тотчас на пристань везет, а поленился — на соседний базар. Больших барышей ему не нажить; и за Волгой не всяк в «тысячники» вылезет, зато, как ни плоха работа, как работников в семье ни мало, заволжанин век свой сыт, одет, обут, и податные за ним не стоят. Чего ж еще?.. И за то
слава те, Господи!.. Не всем же в золоте
ходить, в руках серебро носить, хоть и каждому русскому человеку такую судьбу няньки да мамки напевают, когда еще он в колыбели лежит.
— Что моя жизнь! — желчно смеясь, ответила Фленушка. — Известно какая! Тоска и больше ничего; встанешь, чайку попьешь — за часы
пойдешь, пообедаешь — потом к правильным канонам, к вечерне. Ну, вечерком, известно, на супрядки сбегаешь; придешь домой, матушка, как водится, началить зачнет, зачем, дескать, на супрядки
ходила; ну, до ужина дело-то так и проволочишь. Поужинаешь и на боковую. И
слава те, Христе, что день
прошел.
Каждый раз поворчит, поворчит да и
пошлет мать Софию, что в ключах у ней
ходит, в кладовую за гостинцами девицам на угощенье.
— И впрямь
пойду на мороз, — сказал Алексей и, надев полушубок,
пошел за околицу. Выйдя на дорогу, крупными шагами зашагал он, понурив голову.
Прошел версту,
прошел другую, видит мост через овраг, за мостом дорога на две стороны расходится. Огляделся Алексей, опознал место и, в раздумье постояв на мосту, своротил налево в свою деревню Поромово.
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, — с самой той поры, как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу: что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, — не ровен час, все под Богом
ходим, — коли вдруг
пошлет мне Господь смертный час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
И
прошла слава по Заволжью про молодую жену вихоревского тысячника. Добрая
слава, хорошая
слава!.. Дай Бог всякому такой
славы, такой доброй по людям молвы!
У Патапа Максимыча в самом деле новые мысли в голове забродили. Когда он
ходил взад и вперед по горницам, гадая про будущие миллионы, приходило ему и то в голову, как дочерей устроить. «Не Снежковым чета женихи найдутся, — тогда думал он, — а все ж не выдам Настасью за такого шута, как Михайло Данилыч… Надо мне людей богобоязненных, благочестивых, не скоморохов, что теперь по купечеству
пошли. Тогда можно и небогатого в зятья принять, богатства на всех хватит».
Сначала путь
шел торный, — по этому пути обозы из Красной рамени в Лысково
ходят, — но когда переехали Керженец и попали в лесную глушь, что тянется до самой Ветлуги и дальше за нее, езда стала затруднительна.
— Не уйдут!.. Нет, с моей уды карасям не сорваться!.. Шалишь, кума, — не с той ноги плясать
пошла, — говорил Патап Максимыч,
ходя по комнате и потирая руки. — С меня не разживутся!.. Да нет, ты то посуди, Сергей Андреич, живу я,
слава тебе Господи, и дела веду не первый год… А они со мной ровно с малым ребенком вздумали шутки шутить!.. Я ж им отшучу!..
Сойдя с паперти, шедшая впереди всех Манефа остановилась, пропустила мимо себя ряды инокинь и, когда вслед за ними
пошла Марья Гавриловна, сделала три шага ей навстречу. Обе низко поклонились друг другу.
— Эк тебя куда хватило!.. — молвил Пантелей. — За одно разве душегубство на каторгу-то
идут? Мало ль перед Богом да перед великим государем провинностей, за которы
ссылают… Охо-хо-хо!.. Только вздумаешь, так сердце ровно кипятком обварит.
— Право, не придумаю, как бы это уладить, — сказала Марья Гавриловна. — Анафролия да Минодора с Натальей только
слава одна… Работницы они хорошие, а куда ж им за больной
ходить? Я было свою Таню предлагала матушке — слышать не хочет.
— Житейское дело, Аксинья Захаровна, — ухмыляясь, молвил Патап Максимыч. — Не клюковный сок, — кровь в девке
ходит. Про себя вспомни-ка, какова в ее годы была. Тоже девятнадцатый
шел, как со мной сошлась?
— С послезавтраго горянщину помаленьку надо в Городец подвозить, — сказал Патап Максимыч. — По всем приметам, нонешний год Волга рано
пройдет. Наледь [Вешняя вода поверх речного льда.] коням по брюхо… Кого бы
послать с обозом-то?
Ой, мимо двора,
Мимо широка
Не утица плыла
Да не серая,
Тут
шла ли
прошлаКрасна девица,
Из-за Красной Горки,
Из-за синя моря,
Из-за чиста поля —
Утиц выгоняла,
Лебедей скликала...
Впереди
пошли Василий Борисыч с Назаретою. За ними, рассыпавшись кучками, пересмеиваясь и весело болтая, прыгали шаловливые белицы. Фленушка подзадоривала их запеть мирскую. Но что
сходило с рук игуменьиной любимице и баловнице всей обители, на то другие не дерзали. Только Марьюшка да Устинья Московка не прочь были подтянуть Фленушке, да и то вполголоса.
— Да полно ж, матушка, — наклоняясь головой на плечо игуменьи, сквозь слезы молвила Фленушка, — что о том поминать?.. Осталась жива, сохранил Господь… ну и
слава Богу. Зачем грустить да печалиться?..
Прошли беды, минули печали, Бога благодарить надо, а не горевать.
— Как мне замуж
идти?.. За кого?.. — с грустью сказала Фленушка. — Честью из обители под венец не
ходят, «уходом» не
пойду… Тебя жаль, матушка, тебя огорчить не хочу — оттого и не уйду… «уходом»…
— Ступай к себе, — сказала она Тане. — Сейчас выйду… Да покаместь к матушке-то не
ходи, после часов к ней
пойду.
А
ходил еще в ту пору по Манефиной обители конюх Дементий. Выпустив лошадей в лес на ночное,
проходил он в свою работницкую избу ближним путем — через обитель мимо часовни.
Идет возле высокой паперти, слышит под нею страстный шепот и чьи-то млеющие речи… Остановился Дементий и облизнулся… Один голос знакомым ему показался. Прислушался конюх, плюнул и тихими, неслышными шагами
пошел в свое место.
Тридцати недель не
прошло с той поры, как злые люди его обездолили, четырех месяцев не минуло, как, разоренный пожаром и покражами, скрепя сердце, благословлял он сыновей
идти из теплого гнезда родительского на трудовой хлеб под чужими кровлями…
Проходил чудотворец свой путь не во
славе, не в почести, не в своем святительском величии, а в смиренном образе бедного страннего человека…
— Признаться сказать, понять не могу, как это вздумалось Патапу Максимычу отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой, —
ходя взад и вперед по комнате, говорил Сергей Андреич. — Великим постом заезжал он ко мне не на долгое время, — помнишь, как он на Ветлугу с теми плутами ездил. В ту пору он тобой нахвалиться не мог… Так говорил: «С этим человеком по гроб жизни своей не расстанусь». Как же у вас после того на вон-тараты
пошло?.. Скажи по правде, не накуролесил ли ты чего?
Веселая голова,
Не
ходи мимо сада,
Дороженьки не тори,
Худой
славы не клади.
Встал и медленными шагами
пошел к речке, что протекала возле погоста. Зачерпнул ведра, принес к могиле и полил зеленый дерн и любимые покойницей алые цветики, пышно распустившие теперь нежные пахучие свои головки на ее могилке… Опять
сходил на речку, принес ведра белоснежного кремнистого песку берегóвого и, посыпав им кругом могилы, тихо побрел задами в деревню.
Успокоив, сколь могла, матушку и укрыв ее на постели одеялом,
пошла было гневная Устинья в Парашину светлицу, но,
проходя сенями, взглянула в окошко и увидела, что на бревнах в огороде сидит Василий Борисыч… Закипело ретивое… Себя не помня, мигом слетела она с крутой лестницы и, забыв, что скитской девице не след середь бела дня, да еще в мирском доме, видеться один на один с молодым человеком, стрелой промчалась двором и вихрем налетела на Василья Борисыча.
Пошел было, как обычно
хожу, а проводник в самое ухо мне шепчет: «Тише на́ землю ступай, услышат…» Господи, Боже мой, и по земле-то надо с опаской
ходить!..
А потом стало посмелее:
пошли на ногах, а
пройдя с версту, видим — пара лошадей с телегой стоит, нас дожидаются…
Закипела досада в Алексее. «Сгоню его беспременно! — думает он. — Ишь какого барина гнет из себя, сиволапый!.. Слова путем не хочет промолвить!..» Повернулся и
пошел вдоль по набережной. Десяти шагов не
прошел, как капитан ему крикнул вдогонку...
Новый купец и владелец парохода явился на пристань. Когда Алексей
проходил по набережной, на него только что пальцами не указывали.
Идет и слышит, как ведут про него пересуды…
Прошло минут с пять; один молчит, другой ни слова. Что делать, Алексей не придумает — вон ли
идти, на диван ли садиться, новый ли разговор зачинать, или, стоя на месте, выжидать, что будет дальше… А Сергей Андреич все по комнате
ходит, хмуря так недавно еще сиявшее весельем лицо.
Прошло времени этак с полчаса, а пожалуй, и боле, глядим,
идет Танюша, да не одна, матушка…
Курёвушка, курева
Закурила, замела.
Закутила-замутила
Все дорожки, все пути:
Нельзя к милому
пройти!
Я
пойду стороной,
С милым свижуся,
Поздороваюсь:
«Здравствуй, миленький дружок,
Ко мне в гóсти гости́
Да подольше сиди:
С стороны люди глядят,
Меня, девушку, бранят.
Уж как нынешние люди
Догадливые.
Догадливые, переводливые!
Ни кутят, ни мутят,
С тобой, милый, разлучат».
— Вот что: теперь, пожалуй, лучше не
ходите к ней, — сказала Фленушка, — оченно уж людно здесь, да опять же на нас, на приезжих, много глаз глядят… Вечерком лучше, после заката, — на всполье тогда выходите. Как сюда въезжали, видели, крест большой в землю вкопан стоит? От того креста дорожка вдоль речки к перелеску
пошла, по ней
идите… Да смотрите, чур не обмануть. Беспременно приходите.
— Очень просто, — улыбаясь, но опять-таки полушепотом, ответил Смолокуров. — Сегодня сами видели, каков ревнитель Васька Пыжов, а послезавтра, только что минёт китежское богомолье, ихнего брата, ревнителей, целая орава сюда привалит… Гульба
пойдет у них, солдаток набредет, на гармониях
пойдут, на балалайках, вина разливанное море… И тот же Васька Пыжов,
ходя пьяный, по роще станет невидимых святых нехорошими словами окликать… Много таких.
— Спаси Христос, матери; спасибо, девицы… Всех на добром слове благодарю покорно, — с малым поклоном ответила Таисея, встала и
пошла из келарни.
Сойдя с крыльца, увидала она молодых людей, что кланялись с Манефиными богомольцами…
— Как можно Варвару? — тревожно заговорила игуменья. — Нет, уж вы, пожалуйста, про нее и не поминайте… Мне-то как же без Варварушки быть?.. И за мной
ходить, и на клиросе в головщицах, и письма какие случатся, все она да она… Без Варвары я как без рук… Коли так, так уж лучше Катерину
пошлем: плакальщиц по ней не будет.
И, догнавши,
пошел к ним на службу и
ходил с ними до самых до тех пор, как воровские таборы их разогнали, однако ж жены отыскать он не мог.
—
Сходи, голубчик,
сходи, покланяйся и ты ей, покучься, она добрая, не откажет, — сказала Таисея. — И я посоветуюсь с ней. Вместе, пожалуй,
пойдем.
—
Ходи в самом деле за мной, а Устинью в Казань
пошлем…
Узнав, что у Манефы мирские гости, не восхотела шарпанская игуменья
идти к ним, прямо
прошла в приготовленную для нее светлицу и, отказавшись от угощенья, заперлась и на келейное правило стала.
Замеченный Аграфеной Петровной, быстро вскочил Самоквасов с завалины и еще быстрее
пошел, но не в домик Марьи Гавриловны, где уже раздавались веселые голоса проснувшихся гостей, а за скитскую околицу.
Сойдя в Каменный Вражек, ушел он в перелесок. Там в тени кустов раскинулся на сочной благовонной траве и долго, глаз не сводя, смотрел на глубокое синее небо, что в безмятежном покое лучезарным сводом высилось над землею. Его мысли вились вокруг Фленушки да Дуни Смолокуровой.
— Что правда, то правда, — молвил Патап Максимыч. — Счастья Бог ей не
пошлет… И теперь муженек-от чуть не половину именья на себя переписал, остальным распоряжается, не спросясь ее… Горька была доля Марьи Гавриловны за первым мужем, от нового, пожалуй, хуже достанется. Тот по крайности богатство ей дал, а этот, году не
пройдет, оберет ее до ниточки… И ништо!.. Вздоров не делай!.. Сама виновата!.. Сама себя раба бьет, коль не чисто жнет. А из него вышел самый негодящий человек.