Неточные совпадения
Притаив дыханье, глаз не спускали они
с чашки, наполненной водою и поставленной у божницы: как наступит Христово крещенье,
сама собой вода колыхнется и небо растворится; глянь в раскрытое на един миг небо и помолись Богу: чего у него ни попросишь, все даст.
Как-то
само собой вышло, а когда началось и
с чего началось, никто бы не сумел и ответа дать.
— Работники-то ноне подшиблись, — заметил Иван Григорьич. — Лежебоки стали. Им бы все как-нибудь деньги за даровщину получить, только у них и на уме… Вот хоть у меня по валеному делу — бьюсь
с ними, куманек, бьюся — в ус
себе не дуют. Вольный стал народ,
самый вольный! Обленился, прежнего раденья совсем не видать.
Алексей проснулся из забытья. Все время сидел он, опустя глаза в землю и не слыша, что вокруг его говорится… Золото, только золото на уме у него… Услышав хозяйское слово и увидя Никифора, встал. «Волк» повернул назад и, как ни в чем не бывало,
с тяжелым вздохом уселся у печки, возле выхода в боковушку. И как же ругался он
сам про
себя.
Не сказала Матрена Максимовна про любовь свою отцу
с матерью, не ронила словечка ни родной сестре, ни подруженькам: все затаила в
самой себе и по-прежнему выступала гордой, спесивою.
— Про этого врага у меня и помышленья нет, Максимыч, — плаксиво отвечала Аксинья Захаровна. —
Себя сгубил, непутный, да и
с меня головоньку снимает, из-за него только попреки одни… Век бы его не видела!.. Твоя же воля была оставить Микешку. Хоть он и брат родной мне, да я бы рада была радешенька на сосне его видеть… Не он навязался на шею мне, ты, батько,
сам его навязал… Пущай околел бы его где-нибудь под кабаком, ох бы не молвила… А еще попрекаешь!
— Ну ладно, ладно. Будет шутку шутить… Рассказывай, как в
самом деле ихняя затея варилась, — прервал Колышкин. — Глазком бы посмотреть, как плуты моего крестного оплетать задумали, —
с усмешкой прибавил он. — Сидят небось важно, глядят задумчиво, не улыбнутся, толкуют чинно, степенно… А крестный
себе на уме, попирает смех на сердце, а
сам бровью не моргнет: «Толкуйте, мол, голубчики, распоясывайтесь, выкладывайте, что у вас на уме сидит, а мне как вас насквозь не видеть?..» Ха-ха-ха!..
Свадьбу сыграли. Перед тем Макар Тихоныч послал сына в Урюпинскую на ярмарку, Маша так и не свиделась
с ним. Старый приказчик, приставленный Масляниковым к сыну,
с Урюпинской повез его в Тифлис, оттоль на Крещенскую в Харьков, из Харькова в Ирбит, из Ирбита в Симбирск на Сборную. Так дело и протянулось до Пасхи. На возвратном пути Евграф Макарыч где-то захворал и помер. Болтали, будто руки на
себя наложил, болтали, что опился
с горя. Бог его знает, как на
самом деле было.
— Хлопоты, заботы
само по
себе, сударыня Марья Гавриловна, — отвечала Манефа. — Конечно, и они не молодят, ину пору от думы-то и сон бежит, на молитве даже ум двоится, да это бы ничего —
с хлопотами да
с заботами можно бы при Господней помощи как-нибудь сладить… Да… Смолоду здоровьем я богата была, да молодость-то моя не радостями цвела, горем да печалями меркла. Теперь вот и отзывается. Да и годы уж немалые — на шестой десяток давно поступила.
— Значит, Настенька не дает из
себя делать, что другие хотят? — молвила Марья Гавриловна. Потом помолчала немного,
с минуту посидела, склоня голову на руку, и, быстро подняв ее, молвила: — Не худое дело, матушка.
Сами говорите: девица она умная, добрая — и, как я ее понимаю, на правде стоит, лжи, лицемерия капли в ней нет.
У Алексея свои думы. Золотой песок не сходит
с ума. «Денег, денег, казны золотой! — думает он про
себя. — Богатому везде ширь да гладь, чего захочет, все перед ним
само выкладáется. Ино дело бедному… Ему только на ум какое дело вспадет, и то страшно покажется, а богатый тешь свое хотенье — золотым молотом он и железны ворота прокует. Тугая мошна не говорит, а чудеса творит — крякни да денежкой брякни, все тебе поклонится, все по-твоему сделается».
— Посмотрю я на тебя, Настасья, ровно тебе не мил стал отцовский дом. Чуть не
с самого первого дня, как воротилась ты из обители, ходишь, как в воду опущенная, и все ты делаешь рывком да
с сердцем… А только молвил отец: «В Комаров ехать» — ног под
собой не чуешь… Спасибо, доченька, спасибо!.. Не чаяла от тебя!..
Господь ведает, что у них меж
собой творилось — обман ли какой, на
самом ли деле золото сыскали — не могу сказать доподлинно, только Жиров
с Стуколовым меж
собой были друзья велики…
— Истинно грех вышел, да еще грех-от какой! Горше его нет!.. — сказала Манефа. — Спасибо вам, московским, спасибо!..
Сами впали в яму и других
с собой ввалили… Спасибо!..
—
С великим моим удовольствием, — ответил Василий Борисыч. Черненькие глазки его так и заискрились при мысли, что середь пригоженьких да молоденьких он не одну неделю как сыр в масле будет кататься. «Подольше бы только старицы-то соборовали», — думал он
сам про
себя.
Идет двором обительским, черницы на мóлодца поглядывают; молоды белицы
с удáлого не сводят глаз. На пригожество Алексеево дивуются,
сами меж
собой таковы речи поговаривают: «Откуда, из каких местов такой молодчик появился, чей таков, зачем к нам пожаловал?..»
Повалятся архиерею в ноги да в голос и завопят: «Как родители жили, так и нас благословили — оставьте нас на прежнем положении…» А
сами себе на уме: «Не обманешь, дескать, нас — не искусишь лестчими словами, знаем, что в старой вере ничего нет царю противного, на то у Игнатьевых и грамота есть…» И дело
с концом…
— Водится он
с купцами первостатейными,
с людьми чиновными, к
самому губернатору вхож — в вёрсту ль ему мелкую сошку к
себе приближать?
Патап Максимыч к каждому празднику посылал ему барашка в бумажке: нельзя —
сам удельный, но дружбы
с Морковкиным не заводил и к
себе в дом его ногой не пускал.
«Знать бы да ведать, — меж
собой говорили они, — не сдавать бы в науку овражного найденыша!.. Кормить бы, поить его, окаянного, что свинью на убой, до
самых тех пор, как пришлось бы сдавать его в рекруты. Не ломался б над нами теперь, не нес бы высóко поганой головы своей. Отогрели змею за пазухой! А все бабы! Они в ту пору завыли невесть
с чего…»
Гости из Городца и городские гости уехали — за пуншами только четверо сидело:
сам хозяин, кум Иван Григорьич, удельный голова да Василий Борисыч. Рядом в боковуше, за чайным столом, заправляемым Никитишной, сидели Параша, Груня, Фленушка да Марьюшка. У мужчин повелась беседа говорливая; в женской горнице в молчанки играли: Никитишна хлопотала за самоваром, Груня к мужским разговорам молча прислушивалась, Параша дремала, Марьюшка
с Фленушкой меж
собой перешептывались да тихонько посмеивались.
— Это так точно, —
с довольной улыбкой подтвердил Чапурин. —
Сам тех мыслей держусь. Складчи́на последнее дело… Нет того лучше, как всякий Тит за
себя стоит… А эти нонешни акции, да компании, да еще пес их знает какие там немецкие штуки — всем им одна цена: наплевать.
— Сказывала я тебе, матушка, что не знаю, и теперь та же речь, что не знаю… Через два дня тот гость опять приезжал, лошади
с ним, тройка и тарантас, туда
сами сели, Танюшу
с собой посадили, а имение сложили на подводы. На пяти подводах повезли, матушка.
— Через два месяца скажу я тебе, в силах ли буду исполнить желанье твое, — вставая
с места, сказала Фленушка. — Не мое то желанье — твое… А снесу ль я иночество,
сама не знаю… Теперь к
себе пойду… запрусь, подумаю. Не пущай никого ко мне, матушка… Скажи, что
с дороги устала аль что сделалась я нездорова.
— А плевать мне на твоего Патапа!.. — вскрикнула Фленушка, и страстной отвагой заискрились глаза ее. — Хоть голову
с плеч, только б
себя потешить!.. Что в
самом деле?.. Живешь тут, живешь, киснешь, что опара в квашне… Удали места нет!.. Разгуляться не над чем!..
Самой счастья ввек не достанется, на чужое хочу поглядеть!.. Эх, Марьюшка, Марьюшка, не кровь в тебе ходит, сыворотка!..
— Ровно не знает, про что говорю! —
с досадой промолвил Самоквасов. — Третий год прошу и молю я тебя: выходи за меня… Ну, прежде, конечно, дедушка жив, из дядиных рук я смотрел… Теперь шабаш,
сам себе голова,
сам себе вольный казак!.. Что захочу, то и делаю!..
Искусно после того поворотил Василий Борисыч рассуждения матерей на то, еретики ли беспоповцы, или токмо в душепагубном мудровании пребывают… Пошел спор по всей келарне. Забыли про Антония, забыли и про московское послание. Больше часа проспорили, во всех книгах справлялись, книг
с десяток еще из кладовой притащили, но никак не могли решить, еретики ли нет беспоповцы. А Василий Борисыч сидит
себе да помалкивает и чуть-чуть ухмыляется,
сам про
себя думая: «Вот какую косточку бросил я им».
— От
самых достоверных людей наша казначея, матушка Таифа, узнала, что у нас такая же выгонка будет, как на Иргизе была, — продолжала Манефа. — Кои приписаны к скитам по ревизии, те останутся, а кои не приписаны, тех по своим местам разошлют, а из тех мест им по
самую кончину не будет ни выходу, ни выезду. А кельи и что есть в них какого имущества позволят нам
с собой перевезть… А часовни и моленные нарушат…
— Вспомянуть бы вам, отцы, матери, вспомянуть бы вам лета древние и старых преподобных отец!.. Почитать бы вам письма Аввакума священномученика, иже
с самим волком Никоном мужески брань сотворил… Вельми похваляет он самовольное сожжение за Христа и за древлее благочестие…
Сам сый в Пустозерске сожженный, благословляет он великим благословением
себя и обители свои сожигать, да не будем яты врагом нечестивым!.. Тако глаголет: «Блажен извол сей о Господе!.. Самовольнии мученицы Христови!..»
И вспади тут на память ему и Груня оленевская, со сковородником в руках за блинами в Маргаритиной келарне, и нежная Домнушка, которую
сам оттолкнул от
себя, и Устинья Московка, и Параша, и надо всеми ними в недоступной высоте восставал в его воспоминаниях светлый, чистый образ Дуни Смолокуровой
с ее нежной, чарующей улыбкой,
с ее глубокими, думчивыми очами!.. И жаль стало Василью Борисычу лесов керженских, чернораменских, где жилось ему так привольно и весело.
— Наше дело, Петр Степаныч, особое, — важно и степенно молвила мать Таисея. — Мы хоша духом и маломощны, хоша как свиньи и валяемся в тине греховной, обаче ангельский образ носим на
себе — иночество… А ангелы-то Господни,
сам ты не хуже нашего знаешь, не женятся, не посягают… Иноческий чин к примеру не приводи — про мирское
с тобой разговариваю, про житейское…
— Поживете, сударь мой, Петр Степаныч,
с мое, узнаете ихнюю правду! Вор народ, одно слово вор… Страху не стало, всякий
сам себе в нос подувает, — сказал Смолокуров, отирая лоб от крупного пота после пятой или шестой чашки чая.
Покамест Чапурин
с женой перебранивался, Василий Борисыч молча глядел на Парашу… «Голубушка Дуня, как сон, улетела, — думал он
сам про
себя. — Не удалось и подступиться к ней… И Груня уехала — разорят Оленево, прости-прощай блинки горяченькие!.. И Устинью в Казань по воде унесло… Одна Прасковья… Аль уж остаться денька на четыре?.. Аль уж проститься
с ней хорошенько?.. Она же сегодня пригожая!.. Что ж?.. Что раз, что десять, один ответ».
«Кто бы такой? — думал
сам про
себя рыболов. — Приказный из городу, так ехал бы
с ямщиком, да у него и борода была бы не бритая, господ по здешним местам не водится, — разве попович невесту смотреть к батюшке едет?.. Так где ему взять таких лошадей?»
Полугода не прошло
с того, как, подав щедрую милостыню, вырвал из нищеты его семью, а
самого приблизил к
себе ровно сродника.
— Эх, крестный, крестный!.. Да стоит ли Алешка Лохматов такого горя-уныния? —
с сердечным участием молвил Сергей Андреич. — Зачем безнадежишь
себя?.. Бог не без милости. Дело не пропащее… Уладим, Бог даст… А тебе бы в
самом деле хорошо одному побыть… Прощай… Утро вечера мудренее… Помнишь, как ребятишкам бабы сказки сказывают? И я скажу тебе, что в сказках говорится: «Что тебе от меня будет сделано, то будет не служба, а службишка, спи-почивай до утра — утро вечера мудренее».