Неточные совпадения
Волга — рукой подать. Что мужик в неделю наработает, тотчас на пристань везет, а поленился — на соседний базар. Больших барышей ему не нажить;
и за Волгой не всяк в «тысячники» вылезет, зато, как ни плоха
работа, как работников в семье ни мало, заволжанин век свой сыт, одет, обут,
и податные за ним не стоят. Чего ж еще?..
И за то слава те, Господи!.. Не всем же в золоте ходить, в руках серебро носить, хоть
и каждому русскому человеку такую судьбу няньки да мамки напевают, когда еще он в колыбели лежит.
Кончил
работу, сдал как следует
и поехал в город заработанную плату да залоги получать.
Отец тысячник выдаст замуж в дома богатые, не у квашни стоять, не у печки девицам возиться, на то будут работницы; оттого на белой
работе да на книгах больше они
и сидели.
Долго толковал Трифон с сыновьями, как им
работу искать. Порешили Алексею завтра ж идти в Осиповку рядиться к Патапу Максимычу, а в середу, как на соседний базар хвостиковские ложкари приедут, порядить
и Саввушку.
Все работники, что были по околотку, нанялись уж к нему; кроме того, много
работы роздано было по домам,
и задатки розданы хорошие.
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых делах, старшего сына в
работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой
и заносливый…» Привыкнув жить в славе
и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на есть мужика.
— В работники хочешь? — сказал он Алексею. — Что же? Милости просим. Про тебя слава идет добрая, да
и сам я знаю
работу твою: знаю, что руки у тебя золото… Да что ж это, парень? Неужели у вас до того дошло, что отец тебя в чужи люди посылает? Ведь ты говоришь, отец прислал. Не своей волей ты рядиться пришел?
В келарне больше жила, помогая матушке-келарю кушанье на обитель стряпать
и исправляя черные
работы в кельях самой игуменьи Манефы.
И то у него на уме было, что, забрав чересчур подрядной
работы, много тысяч посуды надо ему по домам заказать.
Мало успокоили Фленушкины слова Алексея. Сильно его волновало,
и не знал он, что делать: то на улицу выйдет, у ворот посидит, то в избу придет, за
работу возьмется,
работа из рук вон валится, на полати полезет, опять долой. Так до сумерек пробился, в токарню не пошел, сказал старику Пантелею, что поутру угорел в красильне.
Девки не бойкие, особенно те, кого Бог красотой обделил, засиживаются
и стареют в родительском дому за деннонощной
работой.
Заметив, что Алексей Лохматый мало что точит посуду, как никому другому не выточить, но
и в сортировке толк знает, Патап Максимыч позвал его к себе на подмогу
и очень доволен остался
работой его.
— Не знаете вы нашего мастерства, Патап Максимыч, оттого
и говорите так, — отвечала Фленушка. — Никак нельзя из пялец вынуть шитья, всю
работу испортишь, опять-то вставить нельзя уж будет.
С крещенского сочельника, когда Микешка вновь принят был зятем в дом, он еще капли в рот не брал
и работал усердно. Только
работа его не спорилась: руки с перепоя дрожали. Под конец взяла его тоска —
и выпить хочется
и погулять охота, а выпить не на что, погулять не в чем. Украл бы что, да по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу нет. Племянниц еще не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному
и близко к ним не подходить.
У Заплатина при доме было свое заведение: в семи катальных банях десятка полтора наемных батраков зиму
и лето стояло за
работой, катая из поярка шляпы
и валеную обувь.
Прокатится парень кубарем по снегу, прохладится
и назад в баню за
работу.
Хоть иной катальщик
и брезговал такой
работой: греховное, дескать, дело христианские руки поганить, катая шляпу на бриту башку бусурманина, но таких не много бывало, потому что «татарка» товар сходный, никогда, бывало, не залежится.
— Помаленьку справляюся, Бог милостив — к сроку поспеем, — отвечал Патап Максимыч. — Работников принанял; теперь сорок восемь человек, опричь того по деревням роздал
работу: по своим
и по чужим. Авось управимся.
— В годы взял. В приказчики. На место Савельича к заведенью
и к дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело, за
работой глаз нужен, мне одному не углядеть; опять же по делам дом покидаю на месяц
и на два,
и больше: надо на кого заведенье оставить. Для того
и взял молодого Лохматого.
— А ты не гляди снаружи, гляди снутри, — сказал Патап Максимыч. — Умница-то какой!.. Все может сделать, а уж на
работу — беда!.. Так я его, куманек, возлюбил, что, кажись, точно родной он мне стал. Вот
и Захаровна то же скажет.
— Научу…
И будете миллионщиками, — отвечал Стуколов. — Беспременно будете… Мне не надо богатства… Перед Богом говорю… Только маленько
работы от вас потребуется.
— Сейчас нельзя, — заметил Стуколов. — Чего теперь под снегом увидишь? Надо ведь землю копать, на дне малых речонок смотреть… Как можно теперь? Коли условие со мной подпишешь, поедем по весне
и примемся за
работу, а еще лучше ехать около Петрова дня, земля к тому времени просохнет… болотисто уж больно по тамошним местам.
Нелюдно бывает в лесах летней порою. Промеж Керженца
и Ветлуги еще лесует [Ходить в лес на
работу, деревья ронить.] по несколько топоров с деревни, но дальше за Ветлугу, к Вятской стороне,
и на север, за Лапшангу, лесники ни ногой, кроме тех мест, где липа растет. Липу драть, мочало мочить можно только в соковую [Когда деревья в соку, то есть весна
и лето.].
Зато зимой в лесах
и по раменям
работа кипит да взваривает.
За неделю либо за две до лесованья артель выбирает старшого: смотреть за
работой, ровнять в деле работников
и заправлять немудреным хозяйством в зимнице.
Старшой, иначе «хозяин», распоряжается всеми
работами,
и воля его непрекословна.
И живут они в своей мурье месяца по три, по четыре, работая на воле от зари до зари, обедая, когда утро еще не забрезжило, а ужиная поздно вечером, когда, воротясь с
работы, уберут лошадей в загоне, построенном из жердей
и еловых лап возле зимницы.
В одной из таких зимниц, рано поутру, человек десять лесников, развалясь на нарах
и завернувшись в полушубки, спали богатырским сном. Под утро намаявшегося за
работой человека сон крепко разнимает — тут его хоть в гроб клади да хорони. Так
и теперь было в зимнице лыковских [Волость на реке Керженце.] лесников артели дяди Онуфрия.
— Да как же?.. Поедет который с тобой, кто за него работать станет?.. Тем артель
и крепка, что у всех
работа вровень держится, один перед другим ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели кого в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так
и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм
и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму не было.
— Мало, — отвечал Артемий. — Там уж не такая
работа. Почитай,
и выгоды нет никакой… Как можно с артелью сравнять! В артели всем лучше:
и сытней,
и теплей,
и прибыльней. Опять завсегда на людях… Артелью лесовать не в пример веселей, чем бродить одиночкой аль в двойниках.
— Как не ходить?
И летом ходим, — отвечал Артемий. — Вдаль, однако, не пускаемся, все больше по раменям… Бересту дерем, луб. Да уж это иная
работа: тут жизнь бедовая, комары больно одолевают.
Собирает он казачий круг, говорит казакам такую речь: «Так
и так, атаманы-молодцы, так
и так, братцы-товарищи: пали до меня слухи, что за морем у персиянов много тысячей крещеного народу живет в полону в тяжелой
работе, в великой нужде
и горькой неволе; надо бы нам, братцы, не полениться, за море съездить потрудиться, их, сердечных, из той неволи выручить!» Есаулы-молодцы
и все казаки в один голос гаркнули: «Веди нас, батька, в бусурманское царство русский полон выручать!..» Стенька Разин рад тому радешенек, сам первым делом к колдуну.
Среди этих закусок
и заедок стояло несколько графинов с настойками
и наливками, бутылка рому, другая с мадерой ярославской
работы.
Внутри келий не было так приглядно
и нарядно, как в женских скитах: большие, тяжелые столы, широкие лавки на толстых, в целое бревно, ножках, изразцовые печи
и деревянные столярной
работы божницы в углах — вот
и все внутреннее убранство.
Так
и коротали дни свои небесные ангелы, земные же человеки, проводя время то на молитве, то на
работе, то за утешением.
В работные кельи зашли, там на монастырский обиход всякое дело делают: в одной келье столярничают
и точат, в другой бондарь работает, в третьей слесарня устроена, в четвертой иконописцы пишут, а там пекарня, за ней квасная. В стороне кузница поставлена.
И везде кипит безустанная
работа на обительскую потребу, а иное что
и на продажу… Еще была мастерская у отца Михаила, только он ее не показал.
Пряли лен
и шерсть, ткали новины, пестряди, сукна; занимались
и белоручными
работами: ткали шелковые пояски, лестовки, вышивали по канве шерстями, синелью
и шелком, шили золотом, искусно переписывали разные тетради духовного содержания, писали даже иконы.
Тут были иконы новгородского пошиба, иконы строгановских писем первого
и второго, иконы фряжской
работы царских кормовых зографов Симона Ушакова, Николы Павловца
и других.
Насилу-насилу добилась старушка, чтоб смолкла песня греховная. Зато шутливая болтовня
и веселый хохот поднялись пуще прежнего. Повскакали девицы из-за
работы,
и пошла у них такая возня, что хоть святых вон неси.
Хоть сам, может, монеты
и не ковал, а с монетчиками дружбу водил
и работу ихнюю переводил… про это все тебе скажут — кого ни спроси…
— Все, слава Богу, Патап Максимыч, — отвечал приказчик. — Посуду докрасили
и по сортам, почитай, всю разобрали. Малости теперь не хватает; нарочно для того в Березовку ездил. Завтра обещались все предоставить. К Страстной зашабашим… Вся
работа будет сполна.
До праздника с
работой управились… Горянщину на пристань свезли
и погрузили ее в зимовавшие по затонам тихвинки
и коломенки. Разделался Патап Максимыч с делами, как ему
и не чаялось.
И на мельницах
работа хорошо сошла, муку тоже до праздника всю погрузили… С Низу письма получены: на суда кладчиков явилось довольно, а пшеницу в Баронске купили по цене сходной. Благодушествует Патап Максимыч, весело встречает великий праздник.
— Что ж так, матушка?.. Раздумала? — спросила Фленушка. — Целу зиму
работой торопила, чтоб омофор скорей зачинать, а теперь вдруг
и не надо…
Рано утром пошел он по токарням
и красильням. В продолжение Настиной болезни Патапу Максимычу было не до горянщины, присмотра за рабочими не было. Оттого
и работа пошла из рук вон. Распорядился Алексей как следует,
и все закипело. Пробыл в заведениях чуть не до полудня
и пошел к Патапу Максимычу. Тот в своей горнице был.
— Насчет
работы пришел доложить, — молвил Алексей. — Обошел красильни
и токарни — большие непорядки, Патап Максимыч.
Только половина светлицы была видна ему. На месте Настиной кровати стоит крытый белой скатертью стол, а на нем в золотых окладах иконы с зажженными перед ними свечами
и лампадами. На окне любимые цветочки Настины, возле пяльцы с неконченной
работой… О! у этих самых пялец, на этом самом месте стоял он когда-то робкий
и несмелый, а она, закрыв глаза передником, плакала сладкими слезами первой любви… На этом самом месте впервые она поцеловала его. Тоскливо заныло сердце у Алексея.
Кроме дней обрядных, лишь только выдастся ясный тихий вечер, молодежь, забыв у́сталь дневной
работы, не помышляя о завтрашнем труде, резво бежит веселой гурьбой на урочное место
и дó свету водит там хороводы, громко припевая, как «Вокруг города Царева ходил-гулял царев сын королев», как «В Арзамасе на украсе собиралися молодушки в един круг», как «Ехал пан от князя пьян»
и как «Селезень по реченьке сплавливал, свои сизые крылышки складывал»…
— А вы на то не надейтесь, работайте без лени да без волокиты, — молвила Манефа. — Не долго спите, не долго лежите, вставайте поране, ложитесь попозже, дело
и станет спориться… На ваши
работы долгого времени не требуется, недели в полторы можете все исправить, коли лениться не станете… Переходи ты, Устинья, в келью ко мне, у Фленушки в горницах будете вместе работать, а спать тебе в светелке над стряпущей… Чать, не забоишься одна?.. Не то Минодоре велю ложиться с тобой.
Двумя неделями раньше обыкновенного шли полевые
работы: яровой сев кончили до Егорья, льны посеяли
и огурцы посадили дня через два после Николы.
— Алексея Трифонова доводится мне в Красну Рамень посылать, — объявил Патап Максимыч стоявшей без шапок толпе работников. — Оттоль ему надо еще кой-куда съездить. Потому с нонешнего дня за
работами будет смотреть Григорий Филиппыч… Слушаться его!.. Почитать во всем… У него на руках
и расчеты заработков.