Неточные совпадения
Удачно проведя день, Чапурин был в духе и за чаем шутки шутил с домашними.
По этому
одному видно было, что съездил он подобру-поздорову, на базаре сделал оборот хороший; и все у него клеилось, шло как
по маслу.
По нашим местам, думаю я, Никифору в жизнь не справиться, славы много;
одно то, что «волком» был; все знают его вдоль и поперек, ни от кого веры нет ему на полушку.
— Ни за что на свете не подам объявления, ни за что на свете не наведу суда на деревню. Суд наедет, не
одну мою копейку потянет, а миру и без того туго приходится. Лучше ж я как-нибудь, с Божьей помощью, перебьюсь. Сколочусь
по времени с деньжонками, нову токарню поставлю. А злодея, что меня обездолил, — суди Бог на страшном Христовом судилище.
Возвращаясь в Поромово, не о том думал Алексей, как обрадует отца с матерью, принеся нежданные деньги и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста на разживу, не о том мыслил, что завтра придется ему прощаться с домом родительским. Настя мерещилась.
Одно он думал,
одно передумывал, шагая крупными шагами
по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же на свете такая красота!»
Ста
по полутора за столами у него кормилось; да не
одни работники, бабы с девками и подростки в Осиповку к нему пить-есть приходили.
—
Одних инокинь бывало у них
по пятидесяти, а белиц
по сотне и больше.
— Очередь станут держать, по-скитски, как
по обителям в келарнях странних угощают, — отвечал Матвей. —
Одни покормятся и вон из-за столов, на их место другие.
— Особенно
по весне, как дома меня не будет, — говорил он, — смотри ты, Аксинья, за ней хорошенько. Летом до греха недолго.
По грибы аль
по ягоды, чтоб обе они и думать не смели ходить, за околицу
одних не пускай, всяко может случиться.
Детство и молодость Никитишна провела в горе, в бедах и страшной нищете. Казались те беды нескончаемыми, а горе безвыходным. Но никто как Бог, на него
одного полагалась сызмальства Никитишна, и не постыдил Господь надежды ее; послал старость покойную: всеми она любима, всем довольна, добро
по силе ежечасно может творить. Чего еще? Доживала старушка век свой в радости, благодарила Бога.
— Где
по здешним местам жениха Настасье сыскать! — спесиво заметил Чапурин. —
По моим дочерям женихов здесь нет: токари да кузнецы им не пара.
По купечеству хороших людей надо искать… Вот и выискался
один молодчик — из Самары, купеческий сын, богатый: у отца заводы, пароходы и торговля большая. Снежковы прозываются, не слыхала ли?
Мавре было все равно. Ей хоть сейчас с татарином ли, с жидом ли повенчаться, а Микешка
по старой вере был крепок. Частенько потом случалось, что в надежде на богатого зятя, Патапа Максимыча, к нему в кабаках приставали вольны девицы да мирские вдовицы: обвенчаемся, мол. У Микешки
один ответ на таки речи бывал...
— Он тяте
по торговле хорош, — с усмешкой молвила Настя. — Дела, вишь, у него со стариком какие-то есть; ради этих делов и надо ему породниться… Выдавай Парашу: такая же дочь!.. А ей все
одно: хоть за попа, хоть за козла, хоть бы дубовый пень. А я не из таковских.
Скупая валеный товар
по окрестностям и работая в своем заведении, каждый год он его не на
одну тысячу сбывал у Макарья и, кроме того, сам на Низ много валеной обуви сплавлял.
У Грунина отца в
один день двое молодцов заболели, свезли их в Мартыновскую, оттоль к Петру-Павлу [Городская больница в Нижнем называется «Мартыновскою»; кладбище городское называется «у Петра и Павла»,
по церкви, там находящейся.].
— Сама сиротой я была. Недолго была
по твоей любви да
по милости, а все же помню, каково мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог тебя мне послал да мамыньку, оттого и не спознала я горя сиротского. А помню, каково было бродить
по городу… Ничем не заплатить мне за твою любовь, тятя;
одно только вот перед Богом тебе говорю: люблю тебя и мамыньку, как родных отца с матерью.
— Стар ли он, молод —
по мне, все
одно, — отвечала Груня. — Не за него, ради бедных сирот…
— В годы взял. В приказчики. На место Савельича к заведенью и к дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело, за работой глаз нужен, мне
одному не углядеть; опять же
по делам дом покидаю на месяц и на два, и больше: надо на кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
— Добрый парень, неча сказать, — молвила Аксинья Захаровна, обращаясь к Ивану Григорьичу, — на всяку послугу
по дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка! Истинно, как Максимыч молвил, как есть родной. Да что, куманек, — с глубоким вздохом прибавила она, — в нонешне время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил Господь каким чадушком. Братец-то родимый… Напасть только
одна!
— У нас обретается, — сухо промолвил Патап Максимыч. — Намедни приволокся как есть в
одной рубахе да в дырявом полушубке, растерзанный весь… Хочу его на Узени
по весне справить, авось уймется там; на сорок верст во все стороны нет кабака.
Чего мы там не натерпелись, каких бед-напастей не испытали; сторона незнакомая, чужая, и совсем как есть пустая — нигде человечья лица не увидишь,
одни звери бродят
по той пустыни.
Никифор пошел, с горестью глядя, что Матрена в заднюю несет
одни сладкие заедки. Разноцветные графины и солененькое остались,
по приказу хозяина, в передней горнице.
— Оно, конечно, воля Божия первей всего, — сказал старый Снежков, — однако ж все-таки нам теперь бы желательно ваше слово услышать,
по тому самому, Патап Максимыч, что ваша Настасья Патаповна оченно мне
по нраву пришлась —
одно слово, распрекрасная девица, каких на свете мало живет, и паренек мой тоже говорит, что ему невесты лучше не надо.
— Пятьдесят паев ты себе возьми, вложивши за них пятьдесят тысяч, — продолжал Яким Прохорыч. — Не теперь, а после,
по времени, ежели дело на лад пойдет. Не сможешь
один, товарищей найди: хоть Ивана Григорьича, что ли, аль Михайлу Васильича. Это уж твое дело. Все барыши тоже на сто паев — сколько кому достанется.
В сибирских тайгах,
по его словам, зачастую бывает, что
один отыщет прииск, да ненароком проболтается, другой тотчас подхватит его на свое имя.
Смолк, и послышалось пряданье зверей
по насту, ворчанье, стук зубов… Ни
один звук не пропадет в лесной тиши.
Но горе тому, кто соблазнится на нечистую красоту, кто поверит льстивым словам болотницы:
один шаг ступит
по чарусе, и она уже возле него: обвив беднягу белоснежными прозрачными руками, тихо опустится с ним в бездонную пропасть болотной пучины…
Одной строке достаточно залететь в рой слепней, вьющихся над конями, чтобы целая тройка, хоть и вовсе притомленная, закусив удила, лягаясь задними ногами и отчаянно размахивая
по воздуху хвостами, помчалась зря, как бешеная, сломя голову…
Обувшись и вдев на
одну руку полушубок, влез он
по лесенке, растворил створцы и поглядел на небо…
Лесники
один за другим вставали, обувались в просохшую за ночь у тепленки обувь,
по очереди подходили к рукомойнику и, подобно дяде Онуфрию и Петряю, размазывали
по лицу грязь и копоть… Потом кто пошел в загон к лошадям, кто топоры стал на точиле вострить, кто ладить разодранную накануне одежду.
— Ничем не попорчена, — сказал он, рассматривая их. — Да и портиться тут нечему, потому что в стрелке не пружина какая, а
одна только Божия сила… Видишь, в
одну сторону обе стрелки тянут… Вот сивер, тут будет полдень, тут закат, а тут восток, — говорил дядя Онуфрий, показывая рукой страны света
по направлению магнитной стрелки.
Вынул каждый лесник из зепи [Зепь — кожаная, иногда холшовая, мошна привесная, а если носится за пазухой, то прикрепленная к зипуну тесемкой или ремешком. В зепи держат деньги и паспорт.]
по грошу. На
одном Захар накусил метку. Дядя Онуфрий взял шапку, и каждый парень кинул туда свой грош. Потряс старшой шапкой, и лесники
один за другим стали вынимать
по грошу.
— Экой ты удатной какой, господин купец, — молвил дядя Онуфрий. — Кого облюбовал, тот тебе и достался… Ну, ваше степенство, с твоим бы счастьем да
по грибы ходить… Что ж,
одного Артемья берешь аль еще конаться [Конаться — жребий метать.] велишь? — прибавил он, обращаясь к Патапу Максимычу.
На постоялом дворе, на
одной из широких улиц большого торгового села Воскресенского, в задней чисто прибранной горенке, за огромным самоваром сидел Патап Максимыч с паломником и молчаливым купцом Дюковым. Решили они заночевать у Воскресенья, чтоб дать роздых лошадям, вдосталь измученным от непривычной езды
по зимнякам и лесным тропам.
— От других потаю, от тебя не скрою, любезненькой ты мой, — отвечал игумен. — Опять же у вас с Якимом Прохорычем, как вижу, дела-то
одни… Золото водится
по нашим лесам — брать только надо умеючи.
— Не все ль
одно? Взял бы уж и синие. Я бы
по двадцати отдал.
— Все, кто тебя ни заверял, —
одна плутовская ватага, — сказал наконец Колышкин, — все
одной шайки. Знаю этих воров — нагляделся на них в Сибири. Ловки добрых людей облапошивать: кого
по миру пустят, а кого в поганое свое дело до той меры затянут, что пойдет после в казенных рудниках копать настоящее золото.
— Ну! Заговори с тобой, тотчас доберешься до антихриста, — сказал Колышкин. — Каки последни времена?.. До нас люди жили не ангелы, и после нас не черти будут. Правда с кривдой спокон века
одним колесом
по миру катятся.
По этим рекам изредка стояли деревушки, верстах на двадцати и больше
одна от другой.
В Улангере, до самой высылки из скитов посторонних лиц (то есть не приписанных к скиту
по ревизии), жили две дворянки,
одна еще молоденькая, дочь прапорщика, другая старуха, которую местные старообрядцы таинственно величали «дамою двора его императорского величества».
Ко времени окончательного уничтожения керженских и чернораменских скитов [В 1853 году.] не оставалось ни
одного мужского скита; были монахи, но они жили
по деревням у родственников и знакомых или шатались из места в место, не имея постоянного пребывания.
Часовни, сажен
по пятнадцати в длину,
по шести,
по семи в вышину, строились на
один лад: каждая составляла огромный четырехугольный бревенчатый, не обшитый тесом дом, с окнами в два, иногда в три ряда, под огромною крутою на два ската тесовою кровлей с крестом вместо конька и с обширной папертью, на которой возвышались небольшие колокольни, давно, впрочем, стоявшие без колоколов.
По имени настоятельницы называлась она «Манефиной» и своим благосостоянием обязана была целому ряду домовитых, бережливых, распорядительных игумений, следовавших
одна за другой в продолжение целого почти столетия.
Рассказывали, что в ту страшную пору купцы, бежавшие из Москвы от неприятеля, привезли Назарете много всяких сокровищ и всякой святыни, привезли будто они то добро на пятистах возах, и Назарета самое ценное спрятала в таинственное подземелье, куда только перед большими праздниками
одна спускалась и пробывала там
по двое,
по трое суток.
Поэтому обители чередовались супрядками: в
одну сбирались
по понедельникам, в другую
по вторникам, кроме субботы и канунов праздничных дней.
Поспешно стали разбирать свои рукоделья девицы и скоро
одна за другой разошлись. В келарне осталась
одна Евдокеюшка и стала расставлять
по столам чашки и блюда для подоспевшей ужины…
И стали матери
одна за другой
по старшинству подходить к игуменье прощаться и благословляться. Пошли за ними и бывшие в келье белицы. Остались в келье с игуменьей мать София да Фленушка с головщицей Марьей.
— Когда это будет, про то еще сорока на воде хвостом писала, — молвила Фленушка. — Матушка не
один год еще продумает да
по всем городам письма отписывать будет, подобает, нет ли архиерею облаченье строить из шерсти. Покаместь будут рыться в книгах, дюжину подушек успеешь смастерить.
Прочистили они дорожку от часовни к келарне, и пошли
по ней только что отпевшие утреню инокини и белицы, прочистили еще дорожки к игуменской келье, к домику Марьи Гавриловны и от
одной стаи до другой, к погребам, к амбарам и к другим обительским строеньям.
Одно только, что
по единоверию они,
по новоблагословенной значит, как в Москве у Салтыкова моста, аль
по вашим местам Медведевской церкви, а впрочем, люди хорошие.
— Мать Таифа, — сказала игуменья, вставая с места. — Тысячу двадцать рублев на ассигнации разочти как следует и,
по чем придется, сиротам раздай сегодня же. И ты им на Масленицу сегодня же все раздай, матушка Виринея… Да голодных из обители не пускай, накорми сирот чем Бог послал. А я за трапезу не сяду. Неможется что-то с дороги-то, — лечь бы мне, да боюсь: поддайся
одной боли да ляг — другую наживешь; уж как-нибудь, бродя, перемогусь. Прощайте, матери, простите, братия и сестры.