Неточные совпадения
По нашим местам, думаю я, Никифору в жизнь не справиться, славы
много; одно то, что «волком» был; все знают его вдоль и поперек, ни от кого веры нет ему на полушку.
Верстах в пяти от Осиповки, среди болот и перелесков, стоит маленькая, дворов в десяток, деревушка Поромово. Проживал там удельный крестьянин Трифон Михайлов, прозвищем Лохматый. Исправный мужик был: промысел шел у него ладно, залежные деньжонки водились.
По другим местам за богатея пошел бы, но за Волгой
много таких.
Все работники, что были
по околотку, нанялись уж к нему; кроме того,
много работы роздано было
по домам, и задатки розданы хорошие.
И то у него на уме было, что, забрав чересчур подрядной работы,
много тысяч посуды надо ему
по домам заказать.
Прожил он у него в дому, ни мало ни
много, двадцать годов и
по токарной части во всем заменял хозяина.
Много тужил
по нем Патап Максимыч,
много думал, кем заместить ему Савельича, но придумать не мог.
Скупая валеный товар
по окрестностям и работая в своем заведении, каждый год он его не на одну тысячу сбывал у Макарья и, кроме того, сам на Низ
много валеной обуви сплавлял.
По всему было видно, что человек этот
много видал на своем веку, а еще больше испытал треволнений всякого рода.
Был и у самого владыки Амвросия под благословеньем, и он через толмача
много меня расспрашивать изволил обо всех моих
по дальним странам хожденьях.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только я так думаю, что если Михайло Данилыч станет
по другим местам искать, так
много девиц не в пример лучше моей Настасьи найдет. Наше дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у меня, окроме деревни да скита, ничего не видывала, и мне сдается, что такому жениху, как Михайло Данилыч, вряд ли она под стать подойдет, потому что не обыкла к вашим городским порядкам.
Ее городят в лесных местах, чтобы пасущийся скот не забрел на хлеб.], ни просеки, ни даже деревянного двухсаженного креста, каких
много наставлено
по заволжским лесам,
по обычаю благочестивой старины [За Волгой, на дорогах, в полях и лесах, особенно на перекрестках, стоят высокие, сажени в полторы или две, осьмиконечные кресты, иногда
по нескольку рядом.
Но паломник человек бывалый, недаром
много ходил
по белу свету.
В лесах работают только
по зимам. Летней порой в дикую глушь редко кто заглядывает. Не то что дорог, даже мало-мальских торных тропинок там вовсе почти нет; зато
много мест непроходимых… Гниющего валежника пропасть, да кроме того, то и дело попадаются обширные глубокие болота, а местами трясины с окнами, вадьями и чарусами… Это страшные, погибельные места для небывалого человека. Кто от роду впервой попал в неведомые лесные дебри — берегись — гляди в оба!..
— Эх, грому на вас нет!.. Спят ровно убитые!.. Вставай, вставай, ребятушки!..
Много спать — добра не видать!.. Топоры
по вас давно стосковались… Ну же, ну, поднимайтесь, молодцы!
— Так же… золота да серебра
по нашим лесам
много лежит, — отвечал Артемий. — Записи такие есть, где надо искать… Хаживал и я.
— Про клады говорю, — отвечал Артемий. —
По нашим лесам кладов
много зарыто. Издалека люди приходят клады копать…
Сидит девка, призадумалась,
Посидевши, стала сказывать:
«Вы послушайте, добры молодцы,
Вы послушайте, милы племяннички,
Уж как мне, младой, мало спалося,
Мало спалося,
много виделось,
Не корыстен же мне сон привиделся:
Атаману-то быть расстрелену,
Есаулу-то быть повешену,
Казакам-гребцам
по тюрьмам сидеть,
А мне, вашей родной тетушке,
Потонуть в Волге-матушке».
—
Много их тут
по лесам-то.
— Господь да небесные ангелы знают, где она выпала. И люди, которым Бог благословит, находят такие места.
По тем местам и роют золото, — отвечал Артемий. — В Сибири, сказывают,
много таких местов…
— Ах ты, любезненькой мой, ах ты, касатик мой! — подхватил отец Михаил. — Оно точно что говорится. И в уставах в иных написано…
Много ведь уставов-то иноческого жития: соловецкий, студийский, Афонския горы, синайский — да мало ли их, — мы больше всего
по соловецкому.
— Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то
по скиту ходит,
много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а силы его не знают, не умеют, как за него взяться… Пробовали, как Силантий же, в горшке топить; ну, известно, ничего не вышло; после того сами же на смех стали поднимать, кто
по лесу золотой песок собирает.
Рассказывали, что в ту страшную пору купцы, бежавшие из Москвы от неприятеля, привезли Назарете
много всяких сокровищ и всякой святыни, привезли будто они то добро на пятистах возах, и Назарета самое ценное спрятала в таинственное подземелье, куда только перед большими праздниками одна спускалась и пробывала там
по двое,
по трое суток.
Много было зависти оттого
по другим обителям и
по малым скитам.
Бог нам дает
много, а нам-то все мало,
Не можем мы, людие, ничем ся наполнить!
И ляжем мы в гробы, прижмем руки к сердцу,
Души наши пойдут
по делам своим,
Кости наши пойдут
по земле на предание,
Телеса наши пойдут червям на съедение,
А богатство, гордость, слава куда пойдут?
А бисерную лестовку и подручник, шитый
по канве, мы получили и
много за то благодарствуем.
Ходила молва
по купечеству, что у Залетова денег
много, и хоть не пишется он в первую гильдию, а будет богаче иных первогильдейцев.
— Эх, други мои любезные, — молвит на то Гаврила Маркелыч. — Что за невидаль ваша первая гильдия? Мы люди серые, нам, пожалуй, она не под стать… Говорите вы про мой капитал, так чужая мошна темна, и денег моих никто не считал. Может статься, капиталу-то у меня и
много поменьше того, как вы рассуждаете. Да и какой мне припен в первой гильдии сидеть? Кораблей за море не отправлять, сына в рекруты все едино не возьмут, коль и
по третьей запишемся, из-за чего же я стану лишние хлопоты на себя принимать?
— Так… — промычал Макар Тихоныч. —
Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С кем в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов
по мысли придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают,
по всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое что, как сами знаете.
— Полноте, матушка, — отвечала Марья Гавриловна. — Ведь я еще давеча сказала вам… Затем разве я в обители поселилась, чтобы
по пирам разъезжать… Бывала прежде у Патапа Максимыча и еще как-нибудь сберусь, только не в такое время, как
много у него народу бывает…
— Нет в ней смиренья ни на капельку, — продолжала Манефа, — гордыня, одно слово гордыня. Так-то на нее посмотреть — ровно б и скромная и кроткая, особливо при чужих людях, опять же и сердца доброго, зато коли что не
по ней — так строптива, так непокорна, что не глядела б на нее… На что отец, много-то с ним никто не сговорит, и того, сударыня, упрямством гнет под свою волю. Он же души в ней не чает — Настасья ему дороже всего.
— И у нас склонных не
много, — заметила Манефа. — Наши да Жженины, Бояркины да Московкины — вот и все… Из захудалых обителей еще кой-какие старицы… А
по другим скитам и того нет. В Улáнгере только мать Юдифа маленько склонна…
— И нашим покажи, Василий Борисыч, — молвила Манефа. — Мы ведь поем попросту, как от старых матерей навыкли,
по слуху больше… Не больно
много у нас, прости, Христа ради, и таких, чтоб путем и крюки-то разбирали. Ину пору заведут догматик — «Всемирную славу» аль другой какой — один сóблазн: кто в лес, кто
по дрова… Не то, что у вас, на Рогожском, там пение ангелоподобное… Поучи, родной, поучи, Василий Борисыч, наших-то девиц —
много тебе благодарна останусь.
И ходила про то молва великая, и были говоры
многие по всему Заволжью и
по всем лесам Керженским и Чернораменским. Все похваляли и возносили Патапа Максимыча за доброе его устроение. Хоть и тысячник, хоть и бархатник, а дочку хороня, справил все по-старому, по-заветному, как отцами-дедами святорусскому люду заповедано.
Но когда Колышкин с Алексеем ушли, Патап Максимыч даже не прилег… Долго ходил он взад и вперед
по горнице, и
много разных дум пронеслось через его седую голову.
— Зачем? — возразила Манефа. — Наш городок махонький, а в нем боле сотни купцов наберется… А
много ль, вы думаете, в самом деле из них торгует?.. Четверых не сыщешь, остальные столь великие торговцы, что перед новым годом бьются, бьются, сердечные,
по миру даже сбирают на гильдию. Кто в долги выходит, кто последнюю одежонку с плеч долой, только б на срок записаться.
— А в вашем городу
по первой-то
много ль приписано? — спросила Марья Гавриловна.
Ходит Ярило
по людям, палит страстью, туманит головы. А ноченька выдалась темная, тихая, теплая, душистая…
Много жалует такие ночи развеселый Яр-Хмель молодец!
Много святопочитаемых мест
по лесам Керженским и Чернораменским…
Уповательно, прибавлял Дрябин, что и
по всем другим скитам Керженским и Чернораменским такая же переборка пойдет, дошло-де до петербургских властей, что
много у вас живет беглых и беспаспортных…
— По-моему, не надо бы торопиться — выждать бы хорошей цены, — заметил Сергей Андреич. — Теперь на муку цены шибко пошли пóд гору, ставят чуть не в убыток… В Казани, слышь, чересчур
много намололи… Там, брат, паровые мельницы заводить теперь стали… Вот бы Патапу-то Максимычу в Красной Рамени паровую поставить. Не в пример бы спорей дело-то у него пошло. Полтиной бы на рубль больше в карман приходилось.
— Значит, то есть на чем наша старая вера держится, в чем то есть она состоит… — догадался наконец Алексей. — Известно, в чем: перво-наперво в два пёрста молиться, второе дело — в церкву не ходить, третье — табаку не курить и не нюхать… Чего бишь еще?.. Да… бороды, значит, не скоблить, усов не подстригать… В немецком платье тоже ходить не годится… Ну, да насчет этого
по нынешнему времени
много из нашего сословия баловаться зачали, особливо женский пол.
— Это так точно, — отвечал Алексей. —
Много их, всяких этих сект, значит… Вот хоть бы наши места взять: первая у нас вера
по беглому священству, значит,
по Городецкой часовне, покрещеванцы тоже бывают, есть
по Спасову согласию, поморские… Да мало ли всех!.. Не сосчитаешь… Ведь и пословица есть такая: «Что мужик — то вера, что баба — то устав».
— Так «Соболь»-от теперича, значит, масляниковский. Вот оно что! — промолвил купец в валеной шляпе. — Знатный пароход!.. Знатный!.. Таких
по Волге не
много. Давно ли плавает?
— Справедливы ваши речи, Михайло Васильич, — сказал Алексей. — Сам теперь знаю про то…
Много ли, кажется, поездил — только в город, да еще тогда
по вашему приказу к отцу Михаилу, а и тут, можно сказать, что глаза раскрыл.
— Дивлюсь я тебе, Василий Борисыч, — говорил ему Патап Максимыч. — Сколько у тебя на всякое дело уменья, столь
много у тебя обо всем знанья, а век свой корпишь над крюковыми книгами [Певчие книги. Крюки — старинные русские ноты, до сих пор обиходные у старообрядцев.], над келейными уставами да шатаешься
по белу свету с рогожскими порученностями. При твоем остром разуме не с келейницами возиться, а торги бы торговать, деньгу наживать и тем же временем бедному народу добром послужить.
— Знаем, как они у вас у родных-то гостят!.. — опять усмехнулся Патап Максимыч и, отложив другую пачку, спросил сестру: —
Много ль обителей
по другим скитам?
— Как перед Богом, матушка, — ответил он. — Что мне? Из-за чего мне клепать на них?.. Мне бы хвалить да защищать их надо; так и делаю везде, а с вами, матушка, я
по всей откровенности — душа моя перед вами, как перед Богом, раскрыта. Потому вижу я в вас великую
по вере ревность и
многие добродетели… Мало теперь, матушка, людей, с кем бы и потужить-то было об этом, с кем бы и поскорбеть о падении благочестия… Вы уж простите меня Христа ради, что я разговорами своими, кажись, вас припечалил.
— В городе станем жить, в большом каменном доме, — говорила ей Марья Гавриловна, принимаясь за укладыванье. — Весело будет нам, Таня, народу там
много, будем кататься в коляске на хороших лошадях,
по реке на пароходе поедем кататься… Видала ль ты пароходы-то?.. Да нет, где тебе видать!.. Вот увидишь, Таня, у меня теперь свой пароход и свой дом будет. Весело будем жить, Танюшка, весело.
— Да вы не бойтесь, сударыня Марья Гавриловна, — отвечала ей Таня. — Она ведь предобрая и все с молитвой делает. Шагу без молитвы не ступит. Корни роет — «Богородицу» читает, травы сбирает — «Помилуй мя, Боже». И все, все по-Божественному, вражьего нет тут нисколько… Со злобы плетут на нее келейницы; обойдите деревни, любого спросите, всяк скажет, что за елфимовскую Наталью денно и нощно все Бога молят.
Много пользы народу она делает. А уж какая разумная, какая добрая, и рассказать того невозможно.
И
по времени те, что Софонтьева толка держались, во
многих спорах Онуфриевых одолели, и тому одолению
много послужили мать Фотинья да мать Голиндуха.