Неточные совпадения
У Насти от сердца отлегло. Сперва думала она, не узнала ль чего крестнинькая. Меж девками за Волгой, особенно в скитах, ходят толки, что иные старушки
по каким-то приметам узнают, сохранила себя девушка аль потеряла. Когда Никитишна, пристально глядя в
лицо крестнице, настойчиво спрашивала, что с ней поделалось, пришло Насте на ум, не умеет ли и Никитишна девушек отгадывать. Оттого и смутилась. Но, услыхав, что крестная речь завела о другом, тотчас оправилась.
Кто езжал зимней порой
по той стороне, тот видал, что там в каждом дому
по скатам тесовых кровель,
лицом к северу, рядами разложены сотни, тысячи белых валенок, а перед домом стоит множество «суковаток» [Суковатка — семи-восьмигодовалая елка, у которой облуплена кора и окорочены сучья, в виде рогулек.
Чего мы там не натерпелись, каких бед-напастей не испытали; сторона незнакомая, чужая, и совсем как есть пустая — нигде человечья
лица не увидишь, одни звери бродят
по той пустыни.
Глаза — ровно те незабудки, что рассеяны
по чарусе, длинные пушистые ресницы, тонкие, как уголь, черные брови… только губы бледноваты, и ни в
лице, ни в полной, наливной груди, ни во всем стройном теле нет ни кровинки.
Пойдет человек с пустынником
по чарусе, глядь, а уж это не пустынник, а седой старик с широким бледно-желтым
лицом, и уж не тихо, не чинно ведет добрую речь, а хохочет во всю глотку сиплым хохотом…
В Улангере, до самой высылки из скитов посторонних
лиц (то есть не приписанных к скиту
по ревизии), жили две дворянки, одна еще молоденькая, дочь прапорщика, другая старуха, которую местные старообрядцы таинственно величали «дамою двора его императорского величества».
Из этой стаи выдавалась вперед большая пятистенная [Пятистенной избой, пятистенным домом зовут строение, состоящее из двух срубов.] ее келья, с пятью окнами на
лицо,
по два на каждой боковой стене.
Напущенного гнева на
лице мягкосердой старушки как не бывало. Добродушно положив руку на плечо озорной головщицы, а другою поглаживая ее
по голове, кротко, ласкающим, даже заискивающим голосом спросила ее...
Народный говор, гиканье казаков, летавших взад и вперед
по дороге, крики полицейских, в поте
лица работавших над порядком, стук экипажей, несшихся к монастырю, и колокольный благовест — все слилось в один праздничный гул, далеко разносившийся
по окрестностям.
Жених пополовел — в
лице ни кровинки. Зарыдала Марья Гавриловна. Увели ее под руки. Гаврила Маркелыч совсем растерялся, захмелевший Масляников на сына накинулся, бить его вздумал. Гости один
по другому вон. Тем и кончился Машин сговор.
Почти бегает взад и вперед
по светлице взволнованная девушка, на разные лады обдумывая мщенье небывалой разлучнице.
Лицо горит, глаза зловещим пламенем блещут, рукава засучены, руки крепко сжаты, губы трепещут судорогами.
Вдруг большая дверь быстро распахнулась. Ввалился пьяный Волк, растерзанный, растрепанный, все
лицо в синяках и рубцах с запекшейся кровью, губы разбиты, глаза опухли, сам весь в грязи:
по всем статьям кабацкий завсегдатель.
Как зарево ночного пожара, пылает грозное
лицо его, раскаленными угольями сверкают налитые кровью глаза,
по локоть рукава засучены, в руке дубина, а у ног окровавленная, едва дышащая Настя…
Дрогнул Алексей, пополовел
лицом. По-прежнему ровно шепнул ему кто на ухо: «От сего человека погибель твоя»… Хочет слово сказать, а язык что брусок.
Мать-земля от того просыпается, молодеет, красит
лицо цветами и злаками, пышет силой, здоровьем — жизнь
по жилам ее разливается…
По-новому сердце забилось… Во что бы то ни стало захотелось поближе взглянуть на красавца… Решила скорей идти к Манефе, чтоб увидеть его. Тотчас принялась одеваться. Надела синее шелковое платье, что особенно шло ей к
лицу.
В заднем углу стон раздался. Оглянулся Патап Максимыч — а там с лестовкой в руках стоит на молитве Микешка Волк. Слезы ручьями текут
по багровому
лицу его. С того дня как заболела Настя, перестал он пить и, забившись в уголок моленной, почти не выходил из нее.
Завела Устинья плач от
лица матери, вопленницы хором повторяют каждый стих… Далеко
по полю разносятся голосистые причитанья, заглушая тихое пение воскресного тропаря идущими впереди певицами.
Покойнице, мнится мне, не
по себе что-то было: то развеселая
по горницам бегает, песни поет, суетится, ехать торопится, то ровно варом ее обдаст, помутится вся из
лица, сядет у окна грустная такая, печальная…
Не алая заря
по небу разгорается, не тихая роса на сыру-землю опускается — горит, пылает
лицо белое, молодецкое, сверкает на очах слеза незваная.
Облокотясь на перила, стоял Алексей, безучастно глядя на реку и заворачивавшие
по ней пароходы, на незнакомые
лица приезжавших и отъезжавших, на груды товаров, загромождавших палубы, на суету рабочих, опускавших якорья и захлестывавших причальные концы [Тонкий канат, которым причаливают суда к пристани.] за столбики, поставленные на дощатых мостках, устроенных для подхода к судам.
Так и не видел
лица стоявшего спиной к дверям Морковкина. А тот и
по уходе Алексея долго еще разглядывал висевшее на стене предписание.
По отпусте, приникнув
лицом к дочерниной могиле, зарыдала Аксинья Захаровна; завела было голосом и Параша, да как-то не вышло у ней причитанья, она и замолкла… Приехавшая без зова на поминки знаменитая плачея Устинья Клещиха с двумя вопленницами завела поминальный плач, пока поминальщики ели кутью на могиле.
Алексей все сделал
по совету маклера, и, когда завитой, раздушенный, распомаженный, одетый
по моде вошел он к Марье Гавриловне, Таня так и шарахнулась в сторону, а Марья Гавриловна руками закрыла
лицо.
Прошло минут с пять; один молчит, другой ни слова. Что делать, Алексей не придумает — вон ли идти, на диван ли садиться, новый ли разговор зачинать, или, стоя на месте, выжидать, что будет дальше… А Сергей Андреич все
по комнате ходит, хмуря так недавно еще сиявшее весельем
лицо.
Один статный такой из себя, черный волос, румянец во всю щеку, ходит ребром, глядит козырем, удаль, беззаботность на
лице писаны, глаза только вслух не говорят: «валяй, не гляди, что будет впереди», одет, острижен совсем «по-немецкому».
— Благодарим покорно, матушка, — сладеньким, заискивающим голоском, с низкими поклонами стала говорить мать Таисея. — От
лица всея нашей обители приношу тебе великую нашу благодарность. Да уж позволь и попенять, за что не удостоила убогих своим посещеньем… Равно ангела Божия, мы тебя ждали… Живем, кажется,
по соседству, пребываем завсегда в любви и совете, а на такой великий праздник не захотела к нам пожаловать.
— Матушка Евтропия, у вас грамота царицы Екатерины в обители находится, что дана была старцу Игнатию.
По той жалованной царской грамоте всем, дескать, нашим скитам довеку стоять нерушимо, — молвила Быстренского скита игуменья, дебелая, пухлая старица с багровым
лицом и с черными усиками, мать Харитина. — Представьте ее
по начальству, сотворите нас беспечальны.
— Рад слушать умные речи, — молвил Патап Максимыч, дружески хлопнув
по плечу Василья Борисыча, и веселая улыбка озарила
лицо его. — Когда ж в путь-дорогу?
Не сдержать табуна диких коней, когда мчится он
по широкой степи, не сдержать в чистом поле буйного ветра, не сдержать и ярого потока речей, что ливнем полились с дрожащих, распаленных уст Фленушки. Брызжут очи пламенем, заревом пышет
лицо, часто и высоко поднимается пышная грудь под тонкой белоснежной сорочкой.
Замолкла Фленушка. Долго не было от нее ответа, градом текли горькие слезы
по бледному
лицу девушки, и слышны были судорожные, перерывчатые рыданья.
И теперь,
по устроении священной иерархии, первостатейные наши
лица всячески стараются и не щадят никаких иждивений на процветание за рубежом освященного чина, труды подъемлют, мирских властей прещения на себя навлекают, многим скорбям и нуждам себя подвергают ни чего ради иного, но единственно славы ради Божией, ради утверждения святой церкви и ради успокоения всех древлеправославных христиан древлего благочестия, столь долгое время томимых гладом, не имея божественныя трапезы и крови Христовой.
Поживи-ка с мое да пожуй с мое, так и сам научишься, как человеческие мысли на
лице да в глазах ровно
по книге читать…
— Не в примету мне было то, — обмахиваясь платком, промолвил Патап Максимыч. Пот градом струился
по раскрасневшемуся
лицу его.
Фленушка с Марьюшкой ушли в свои горницы, а другие белицы, что ходили гулять с Прасковьей Патаповной, на дворе стояли и тоже плакали. Пуще всех ревела, всех голосистей причитала Варвара, головница Бояркиных, ключница матери Таисеи. Она одна из Бояркиных ходила гулять к перелеску, и когда мать Таисея узнала, что случилось, не разобрав дела, кинулась на свою любимицу и так отхлестала ее
по щекам, что у той все
лицо раздуло.
— Еще солнышко-то не село, говорите вы, матушка? — спрашивал Никанору ронжинский парень ростом в косую сажень, с красным
лицом и со страшными кулачищами. Очень подмывало его в погоню скакать. Хоть отбить не отобьют,
по крайности можно будет подраться, потешиться.
Неточные совпадения
Тут был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые
лица, // Необходимые глупцы; // Тут были дамы пожилые // В чепцах и в розах, с виду злые; // Тут было несколько девиц, // Не улыбающихся
лиц; // Тут был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут был в душистых сединах // Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Всё хлопает. Онегин входит, // Идет меж кресел
по ногам, // Двойной лорнет скосясь наводит // На ложи незнакомых дам; // Все ярусы окинул взором, // Всё видел:
лицами, убором // Ужасно недоволен он; // С мужчинами со всех сторон // Раскланялся, потом на сцену // В большом рассеянье взглянул, // Отворотился — и зевнул, // И молвил: «Всех пора на смену; // Балеты долго я терпел, // Но и Дидло мне надоел».
Как он, она была одета // Всегда
по моде и к
лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена
лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается
по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
У одного из восторжествовавших даже был вплоть сколот носос,
по выражению бойцов, то есть весь размозжен нос, так что не оставалось его на
лице и на полпальца.