Неточные совпадения
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают,
по скольку кафизм в
день она прочитывает; каждый ли праздник
службу правят, приходят ли на
службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
— А
по какому же еще? — быстро подхватил Стуколов и, слегка нахмурясь, строго взглянул на отца Михаила. — Какие еще
дела могут у тебя с Патапом Максимычем быть? Не
службу у тебя в часовне будет он править… Других делов с ним нет и быть не должно.
Ни
службы по часовням, ни кормы
по келарням не помогали Насте. Через каждые два-три
дня пересылалась Манефа с Осиповкой, каждый раз одну весть привозили ей: «нет облегчения».
А милостыню
по нищей братии раздавали шесть недель каждый Божий
день. А в Городецкую часовню и
по всем обителям Керженским и Чернораменским разосланы были великие подаяния на
службы соборные, на свечи негасимые и на большие кормы
по трапезам… Хорошо,
по всем порядкам, устроил душу своей дочери Патап Максимыч.
— Не больно далече отсюда, — сказал Сергей Андреич. — У меня на пароходах. Возьму тебя, Алексей Трифоныч, со всяким моим удовольствием, если только Патап Максимыч отпишет, что расстался с тобой добрым порядком. А без его решенья принять тебя на
службу мне нельзя… Сам знаешь, он ведь мне заместо отца… Вот и попрошу я
по этому
делу его родительского благословенья, навеки нерушимого, — добродушно подсмеялся Колышкин.
По скитскому заведенью на тот
день в моленной великая
служба бывала, а в келарне праздничные кормы ставились.
Когда в Манефиной часовне отпели соборную
службу по новопреставленном рабе Божием Михаиле и затем нерасходно зачали другой канон за девицу Евдокию, Петр Степаныч Самоквасов не счел нужным молиться за упокой неведомой ему девицы и, заметив, что Фленушки нигде не видно, вздумал иным
делом на досуге заняться…
— Спокойся, — сказала Манефа, — спокойся теперь. Завтрашнего
дня ответ тебе дам… Часы [Утренняя
служба, вместо обедни.] отправишь, ко мне забреди. А послезавтра праздник у нас и собранье — милости просим попраздновать: со всеми матерями приходи и белицы чтоб все приходили… А на завтра вышли ко мне, матушка, трудниц своих с пяток — в келарне бы полы подмыли да кой-где
по кельям у стариц… Свои-то в разгоне
по случаю праздника, все за работами… Так уж ты мне пособи.
— Постарайся, Виринеюшка, ради Господа постарайся… Сама ведаешь, какой
день станем праздновать… Опять же собрание и почетные гости… Постарайся ради почести нашей обители… У Аркадьюшки
по службе все будет как следует, не осрами и ты нас, пожалуйста… Трапезными учреждениями слава обители перед людьми высится больше, чем Божественной
службой… Так уж ты постарайся, покажи гостям наше домоводство… Слава бы про нашу обитель чем не умалилась. Потерьки бы какой нашей чести не случилось!..
Хитры были, догадливы келейные матери. В те самые
дни, как народ справлял братчины, они завели
по обителям годовые праздники. После торжественной
службы стали угощать званых и незваных, гости охотно сходились праздновать на даровщину. То же пиво, то же вино, та же брага сыченая, те же ватрушки, пироги и сочовки, и все даровое. Молёного барашка нет, а зато рыбы — ешь не хочу. А рыба такая, что серому люду не всегда удается и поглядеть на такую… Годы за годами — братчин
по Керженцу не стало.
«Однако ж час, — сказал барон, — пора домой; мне завтракать (он жил в отели), вам обедать». Мы пошли не прежней дорогой, а по каналу и повернули в первую длинную и довольно узкую улицу, которая вела прямо к трактиру. На ней тоже купеческие домы, с высокими заборами и садиками, тоже бежали вприпрыжку носильщики с ношами. Мы пришли еще рано; наши не все собрались: кто пошел
по делам службы, кто фланировать, другие хотели пробраться в китайский лагерь.
Он хотел вечер лучше просидеть у себя в номере, чтобы пособраться несколько с своими мыслями и чувствами; но только что он поприлег на свою постель, как раздались тяжелые шаги, и вошел к нему курьер и подал щегольской из веленевой бумаги конверт, в который вложена была, тоже на веленевой бумаге и щегольским почерком написанная, записка: «Всеволод Никандрыч Плавин, свидетельствуя свое почтение Павлу Михайловичу Вихрову, просит пожаловать к нему в одиннадцать часов утра для объяснения
по делам службы».
Неточные совпадения
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили, что они еще не знают, кто таков на самом
деле есть Чичиков, что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда, что потерпел
по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом
деле такой?
Благодарю покорно, // Я скоро к ним вбежал! // Я помешал! я испужал! // Я, Софья Павловна, расстроен сам,
день целый // Нет отдыха, мечусь как словно угорелый. //
По должности,
по службе хлопотня, // Тот пристает, другой, всем
дело до меня! //
По ждал ли новых я хлопот? чтоб был обманут…
Сергей Сергеич, это вы ли! // Нет! я перед родней, где встретится, ползком; // Сыщу ее на
дне морском. // При мне служа́щие чужие очень редки; // Всё больше сестрины, свояченицы детки; // Один Молчалин мне не свой, // И то затем, что деловой. // Как станешь представлять к крестишку ли, // к местечку, // Ну как не порадеть родному человечку!.. // Однако братец ваш мне друг и говорил, // Что вами выгод тьму
по службе получил.
— Какой еще жизни и деятельности хочет Андрей? — говорил Обломов, тараща глаза после обеда, чтоб не заснуть. — Разве это не жизнь? Разве любовь не
служба? Попробовал бы он! Каждый
день — верст
по десяти пешком! Вчера ночевал в городе, в дрянном трактире, одетый, только сапоги снял, и Захара не было — все
по милости ее поручений!
В петербургской
службе ему нечего было делать с своею латынью и с тонкой теорией вершать
по своему произволу правые и неправые
дела; а между тем он носил и сознавал в себе дремлющую силу, запертую в нем враждебными обстоятельствами навсегда, без надежды на проявление, как бывали запираемы,
по сказкам, в тесных заколдованных стенах духи зла, лишенные силы вредить.