Неточные совпадения
В алом тафтяном сарафане с пышными белоснежными тонкими рукавами и в широком белом переднике, в ярко-зеленом левантиновом платочке, накинутом на голову и подвязанном
под подбородком, сидела Настя у Фленушкиных пялец, опершись головой на
руку.
Не Царством Небесным было ей жить и при матери; бивала ее и шибко бивала покойница, особенно как
под пьяную
руку девочка ей подвернется, да все не как чужие люди.
Раз,
под пьяну
руку, женился Никифор.
С крещенского сочельника, когда Микешка вновь принят был зятем в дом, он еще капли в рот не брал и работал усердно. Только работа его не спорилась:
руки с перепоя дрожали.
Под конец взяла его тоска — и выпить хочется и погулять охота, а выпить не на что, погулять не в чем. Украл бы что, да по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу нет. Племянниц еще не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному и близко к ним не подходить.
Ты сыщешь, а богатый золотопромышленник из-под носу его у тебя выхватит, к своим
рукам приберет, а тебя из тайги-то взашей, чтоб и духа твоего там не было.
— Артель лишку не берет, — сказал дядя Онуфрий, отстраняя
руку Патапа Максимыча. — Что следовало — взято, лишнего не надо… Счастливо оставаться, ваше степенство!.. Путь вам чистый, дорога скатертью!.. Да вот еще что я скажу тебе, господин купец; послушай ты меня, старика: пока лесами едешь, не говори ты черного слова. В степи как хочешь, а в лесу не поминай его… До беды недалече… Даром, что зима теперь, даром, что темная сила спит теперь
под землей… На это не надейся!.. Хитер ведь он!..
И за старый промысел принялся: что плохо лежит, само ему в
руку лезет, само в кабак
под заклад просится.
— Гостя московского, распевалу, — отвечал Родион, слезая с козел и витаясь [Витаться — здороваться, подавая друг другу
руку.] с Дементием. — Спит, — промолвил он, заглянув
под фартук. — Умаялся, сердечный…
Приближался шедший впереди подросток лет четырнадцати, в черном суконном кафтанчике, с двумя полотенцами, перевязанными крестом через оба плеча. В
руках на большой батистовой пелене нес он благословенную икону в золотой ризе, ярко горевшей
под лучами полуденного солнца.
Под нижним венцом голубца много ям, нарытых
руками богомольцев, бравших песок ради целения от недугов.
— Не матушкина
рука, — взглянув на письмо, сказала Августа и спрятала его
под апостольник.
— На постоялый тебе? — сказал дядя Елистрат, ухватясь
рукою за край Алексеевой тележки. — А ты вот бери отселева прямо… Все прямо, вдоль по набережной… Переулок там увидишь налево, налево и ступай. Там улица будет, на улице базар; ты ее мимо… Слышь?.. Мимо базара
под самую, значит, гору, тут тебе всякий мальчишка постоялый двор укажет. А не то поедем заодно, я те и путь укажу и все, что тебе надобно, мигом устрою.
— Уходом, Карпушенька, — подхватила Паранька. — Тебе же с
руки: великороссийская
под боком, поп Сушила приятель тебе — свенчает как раз.
Рассыпались девки по лесу, хрустят
под их ногами сухие прутья, хлещут древесные сучья и ветки, раздвигаемые
руками деревенских красавиц.
Кладочка тоненькая проводнику
под ноги попалась, положил он ее через канаву, и с шестом в
руке, что в деревне мне дали, сух перешел на немецкую сторону…
— Ну, эти игры там не годятся, про них и не поминайте — не то как раз осмеют… — сказал маклер. — Другие надобно знать… Да я обучу вас по времени… А теперь — прежде всего оденьтесь как следует, на
руки перчатки наденьте в обтяжку, да чтоб завсегда перчатки были чистые…
Под скобку тоже вам ходить не приходится… Прежде портного — зайдите вы к цирюльнику, там обстригут вас, причешут.
Под эти слова вошли они в перелесок. Там укрылись в молодом частом ельнике да в кудрявых кустах можжевеловых. Остановилась Фленушка, вспыхнули очи, заискрились, заревом покрылись щеки, и улыбка в лице просияла. Закинув слегка голову, широко распахнула
руками и тихо промолвила...
— Отвяжешься ли? — крикнула она и быстрым поворотом ловко вывернулась из-под
руки Самоквасова…
— Ни единый час не изнесу ее из моленной, — тихо, но с твердой решимостью сказала мать Августа. — Больше ста семидесяти годов стоит она на одном месте. Ни при старых матерях, ни при мне ее не трогивали, опричь пожарного случая. Не порушу завета первоначальника шарпанского отца Арсения. Он заповедовал не износить иконы из храма ни
под каким видом. У нас на то запись
руки его…
Древнюю старицу те словеса не смутили. Вспыхнули жизнью потухшие очи, бледным румянцем покрылись впалые щеки, стрелой выпрямился согбенный
под бременем старости стан Клеопатры, встала она и, высóко подняв костлявую
руку с двуперстным крестом, дрожавшим голосом покрыла все голоса...
— Ничего не забыла я ни на капелечку, а только боязно мне, — молвила Марьюшка. — Ты осо́бь статья, тебе все с
рук сойдет, матушка не выдаст, хоша бы и Патапу Максимычу… А мне-то где заступу искать,
под чью властную
руку укрыться?..
— Наше вам наиглубочайшее! — закатывая
под лоб глаза, нескладно повертываясь и протягивая
руку Патапу Максимычу, с ужимкой сказал Алексей. — Оченно ради, почтеннейший господин Чапурин, что удостоили нас своей визитой!
Затрещали кусты можжевеловые
под ногами десятка удалых молодцов. Бегом бегут к лошадям, на
руках у них с ног до головы большими платками укрытая Прасковья Патаповна. Не кричала она, только охала.
Сильно дрожала
рука у бедного жениха, когда подписывался он
под обыском. Подписавши, тяжело вздохнул Василий Борисыч и громко промолвил заветное свое...
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый
под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей сердце жмет, как будто бездна //
Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья дать».
Смеркалось; на столе, блистая, // Шипел вечерний самовар, // Китайский чайник нагревая; //
Под ним клубился легкий пар. // Разлитый Ольгиной
рукою, // По чашкам темною струею // Уже душистый чай бежал, // И сливки мальчик подавал; // Татьяна пред окном стояла, // На стекла хладные дыша, // Задумавшись, моя душа, // Прелестным пальчиком писала // На отуманенном стекле // Заветный вензель О да Е.
Татьяна взором умиленным // Вокруг себя на всё глядит, // И всё ей кажется бесценным, // Всё душу томную живит // Полумучительной отрадой: // И стол с померкшею лампадой, // И груда книг, и
под окном // Кровать, покрытая ковром, // И вид в окно сквозь сумрак лунный, // И этот бледный полусвет, // И лорда Байрона портрет, // И столбик с куклою чугунной //
Под шляпой с пасмурным челом, // С
руками, сжатыми крестом.
Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей; // Не видит никого, кто
руку // С той стороны подал бы ей; // Но вдруг сугроб зашевелился, // И кто ж из-под него явился? // Большой, взъерошенный медведь; // Татьяна ах! а он реветь, // И лапу с острыми когтями // Ей протянул; она скрепясь // Дрожащей ручкой оперлась // И боязливыми шагами // Перебралась через ручей; // Пошла — и что ж? медведь за ней!
Но что бы ни было, читатель, // Увы! любовник молодой, // Поэт, задумчивый мечтатель, // Убит приятельской
рукой! // Есть место: влево от селенья, // Где жил питомец вдохновенья, // Две сосны корнями срослись; //
Под ними струйки извились // Ручья соседственной долины. // Там пахарь любит отдыхать, // И жницы в волны погружать // Приходят звонкие кувшины; // Там у ручья в тени густой // Поставлен памятник простой.