Неточные совпадения
Не
говаривал он про то ни
отцу с матерью, ни другу-приятелю; один
с собой думу такую держал.
— Молви
отцу, —
говорил он, давая деньги, — коли нужно ему на обзаведенье, шел бы ко мне — сотню другу-третью
с радостью дам. Разживетесь, отдадите, аль по времени ты заработаешь. Ну, а когда же работать начнешь у меня?
Обычай «крутить свадьбу уходом» исстари за Волгой ведется, а держится больше оттого, что в тамошнем крестьянском быту каждая девка, живучи у родителей, несет долю нерадостную. Девкой в семье дорожат как даровою работницей и замуж «честью» ее отдают неохотно. Надо,
говорят, девке родительскую хлеб-соль отработать; заработаешь — иди куда хочешь. А срок дочерних заработков длинен: до тридцати лет и больше она повинна у
отца с матерью в работницах жить.
— Как
отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай,
говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у
отца на лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— А я вот что, Алексеюшка, думаю, —
с расстановкой начал Патап Максимыч. —
Поговорить бы тебе
с отцом, не отпустит ли он тебя ко мне в годы. Парень ты золотой, до всякого нашего дела доточный, про токарное дело нечего
говорить, вот хоть насчет сортировки и всякого другого распоряженья… Я бы тебя в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника? На его бы место тебя.
— Плату положил бы я хорошую, ничем бы ты от меня обижен не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома ли у
отца стал токарничать, в людях ли, столько тебе не получить, сколько я положу. Я бы тебе все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы все, и товар, — а как на Низ случится самому сплыть аль куда в другое место, я б и дом на тебя
с Пантелеем покидал. Как при покойнике Савельиче было, так бы и при тебе. Ты
с отцом-то толком
поговори.
«У тебя,
говорю, воли своей нет,
отец с материю живы; значит, моя воля над детищем, за кого хочу, за того и выдам».
— Не обманывай меня, Настя. Обмануть кресну мать — грех незамолимый, — внушительно
говорила Никитишна. — Скажи-ка мне правду истинную, какие у вас намедни
с отцом перекоры были? То в кельи захотелось, то, гляди-кась, слово какое махнула: «уходом»!
— Что ты?.. Христос
с тобой! Опомнись, куманек!.. — вступилась Аксинья Захаровна. — Можно ль так
отцу про детей
говорить?.. Молись Богу да Пресвятой Богородице, не оставят… Сам знаешь: за сиротой сам Бог
с калитой.
— Сама сиротой я была. Недолго была по твоей любви да по милости, а все же помню, каково мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог тебя мне послал да мамыньку, оттого и не спознала я горя сиротского. А помню, каково было бродить по городу… Ничем не заплатить мне за твою любовь, тятя; одно только вот перед Богом тебе
говорю: люблю тебя и мамыньку, как родных
отца с матерью.
— Ах, Грунюшка моя, Грунюшка! —
говорил глубоко растроганный Патап Максимыч, обнимая девушку и нежно целуя ее. — Ангельская твоя душенька!..
Отец твой
с матерью на небесах взыграли теперь!.. И аще согрешили в чем перед Господом, искупила ты грехи родительские. Стар я человек, много всего на веку я видал, а такой любви к ближнему, такой жалости к малым сиротам не видывал, не слыхивал… Чистая, святая твоя душенька!..
Настя в то время
говорила с Аграфеной Петровной, отвечая ей невпопад. Словечко боялась проронить из
отцовых речей.
— А вот что, Патап Максимыч, — сказал паломник, — город городом, и ученый твой барин пущай его смотрит, а вот я что еще придумал. Торопиться тебе ведь некуда. Съездили бы мы
с тобой в Красноярский скит к
отцу Михаилу. Отсель рукой подать, двадцати верст не будет. Не хотел я прежде про него
говорить, — а ведь он у нас в доле, — съездим к нему на денек, ради уверенья…
—
Отец Михей
говорит, что есть у него малая толика живеньких окуньков да язей, да линь
с двумя щучками, так он хотел еще уху гостям сготовить, — сказал
отец Спиридоний.
— Не обык я зря,
с ветру
говорить,
отец Михаил, — резко подхватил Патап Максимыч. — Коли
говорю — значит, дело
говорю.
Коротенькой запиской
отец с матерью как будто
говорили Сергею Андреичу: «Прими от родивших тебя тленное земное наследие, но за гробом нет тебе части
с нами.
— Да полно тебе!.. Сказано нельзя, так и нельзя, —
с досадой крикнула, топнув ногой, Аксинья Захаровна. — Приедет
отец, просись у него, а мне и не
говори и слов понапрасну не трать… Не пущу!
— Худых дел у меня не затеяно, — отвечал Алексей, — а тайных дум, тайных страхов довольно… Что тебе поведаю, — продолжал он, становясь перед Пантелеем, — никто доселе не знает. Не
говаривал я про свои тайные страхи ни попу на духу, ни
отцу с матерью, ни другу, ни брату, ни родной сестре… Тебе все скажу… Как на ладонке раскрою… Разговори ты меня, Пантелей Прохорыч, научи меня, пособи горю великому. Ты много на свете живешь, много видал, еще больше того от людей слыхал… Исцели мою скорбь душевную.
Отдавши ей письмо, поезжай ты на Ветлугу в Красноярский скит, посылочку туда свезешь к
отцу Михаилу да
поговоришь с ним насчет этого дела…
— Диавола!.. Вот чье дело сотворила ты, окаянная! — грозно сказала ей Манефа. — Кто
отец сóблазнов?.. Кто
сóблазны чинит на пагубу душам христианским?.. Кто?..
Говори — кто?..
— Опять же на Фоминой неделе Патап посылал
с письмом к
отцу Михаилу того детину… Как бишь его?.. забываю все… —
говорила Манефа.
Про Иргиз
говорили: знаком был он матери Манефе; до игуменства чуть не каждый год туда ездила и гащивала в тамошних женских обителях по месяцу и дольше… Василий Борисыч также коротко знал Иргизские монастыри. Долго он рассуждал
с Манефой о благолепии тамошних церквей, о стройном порядке службы, о знаменитых певцах
отца Силуяна, о пространном и во всем преизобильном житии тамошних иноков и стариц.
Только и думы у Трифона, только и речей
с женой, что про большего сына Алексеюшку. Фекле Абрамовне ину пору за обиду даже становилось, отчего не часто поминает
отец про ее любимчика Саввушку, что пошел ложкарить в Хвостиково. «Чего еще взять-то
с него? —
с горьким вздохом
говорит сама
с собой Фекла Абрамовна. — Паренек не совсем на возрасте, а к Святой неделе тоже десять целковых в дом принес».
— А ты молчи, да слушай, что
отец говорит. На родителя больше ты не работник, копейки
с тебя в дом не надо. Свою деньгу наживай, на свой домок копи, Алексеюшка… Таковы твои годы пришли, что пора и закон принять… Прежде было думал я из нашей деревни девку взять за тебя. И на примете, признаться, была, да вижу теперь, что здешние девки не пара тебе… Ищи судьбы на стороне, а мое родительское благословение завсегда
с тобой.
Целу ночь напролет сомкнуть глаз не мог Алексей. Сказанная
отцу неправда паче меры возмутила еще не заглохшую совесть его. Но как же было правду
говорить!.. Как нарушить данное Патапу Максимычу обещанье? Ведь он прямо наказывал: «Не смей
говорить отцу с матерью». Во всем признаться — от Патапа погибель принять…
— Да я все насчет греха-то… Прощеный ли? —
говорил Алексей. — Однова я
с церковником в бане парился, так и за это
отец Афанасий на духу-то началил-началил меня, на поклоны даже поставил… А ведь это — сама посуди, — ведь это не баня!
А как свиделся Перфил Григорьич
с отцом Михаилом да рассказал ему про свои похожденья,
отец Михаил и
говорит: «Дурак ты, дурак, Перфил Григорьич, чаруса-то и был невидимый град, а медведь — отец-вра́тарь; тебе б у него благословиться, тут бы тебе град Китеж и открылся…
Хоть на богомолье у
отца Софонтия,
говоря с Фленушкой, и отказалась она приехать, но Манефа письмами умолила ее непременно пожаловать на праздник.
Родитель
отца Родиона звался Свиньиным и
с законной гордостью
говаривал, что он старинного дворянского рода, что предки его литовские выходцы, у царей и великих князей на разных службах бывали.
Неточные совпадения
Ему бы следовало пойти в бабку
с матерней стороны, что было бы и лучше, а он родился просто, как
говорит пословица: ни в мать, ни в
отца, а в проезжего молодца».
— «Да, шаловлив, шаловлив, —
говорил обыкновенно на это
отец, — да ведь как быть: драться
с ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости; а человек он честолюбивый, укори его при другом-третьем, он уймется, да ведь гласность-то — вот беда! город узнает, назовет его совсем собакой.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать,
с кем и как, и сколько нужно
говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее
отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек
с капиталом, приобретенным на службе?
Ах, да! я ведь тебе должен сказать, что в городе все против тебя; они думают, что ты делаешь фальшивые бумажки, пристали ко мне, да я за тебя горой, наговорил им, что
с тобой учился и
отца знал; ну и, уж нечего
говорить, слил им пулю порядочную.
— Родя, милый мой, первенец ты мой, —
говорила она, рыдая, — вот ты теперь такой же, как был маленький, так же приходил ко мне, так же и обнимал и целовал меня; еще когда мы
с отцом жили и бедовали, ты утешал нас одним уже тем, что был
с нами, а как я похоронила
отца, — то сколько раз мы, обнявшись
с тобой вот так, как теперь, на могилке его плакали.