Неточные совпадения
Аксинья Захаровна с дочерьми и канонница Евпраксия с утра не
ели, дожидаясь святой воды. Положили
начал, прочитали тропарь и, налив в чайную чашку воды, испили понемножку. После того Евпраксия, еще три раза перекрестясь, взяла бурак и понесла в моленну.
Весело, радостно встретили дорогих гостей в Осиповке. Сначала, как водится, уставные поклоны гости перед иконами справили, потом здороваться
начали с хозяевами. Приветам, обниманьям, целованьям, казалось, не
будет конца. Особенно обрадовались Аграфене Петровне дочери Патапа Максимыча.
Начал расспросы Стуколов, спрашивал про людей
былого времени, с которыми, живучи за Волгой, бывал в близких сношениях, и про всех почти, про кого ни спрашивал, дали ему один ответ: «помер… помер… померла».
И
начнут поминать христолюбца наследники: сгромоздят колокольню в семь ярусов, выльют в тысячу пудов колокол, чтобы до третиего небеси слышно
было, как тот колокол
будет вызванивать из ада душу христолюбца-мошенника.
Хоть молода
была Вера Иевлевна, тридцати лет тогда ей не минуло, но все у одра умиравшей Назареты согласились
быть под ее
началом.
С
начала болезни Манефы Фленушка совсем
было другая стала: не только звонкого хохота не
было от нее слышно, не улыбалась даже и с утра до ночи с наплаканными глазами ходила.
— Наслышан я, Настенька, что недалеко от наших местов золото
есть, —
начал Алексей.
— Видишь ли, Пантелей Прохорыч, — собравшись с силами,
начал Алексей свою исповедь, — у отца с матерью
был я дитятко моленное-прошенное, первенцом родился, холили они меня, лелеяли, никогда того на ум не вспадало ни мне, ни им, чтоб привелось мне когда в чужих людях жить, не свои щи хлебать, чужим сýгревом греться, под чужой крышей спать…
— Да я, право, Флена Васильевна, —
начал было Алексей.
— Ко всем станкам приставил работников, —
начал было Алексей.
— Покорно вас благодарю… Вовек не забуду вас… —
начал было Алексей.
— А вот как
было дело, —
начала Манефа рассказывать.
— Бог милостив, матушка… —
начала было Марья Гавриловна.
— Морскими плодами, матушка, раковины зовутся, пауки морские да раки… —
начал было Василий Борисыч.
— Не надо! — вскричала. — Что за песню выдумал
петь!.. Ровно на смех!.. Другую!.. Веселенькую! Да
начинай же, Василий Борисыч!
Не успел
начать Василий Борисыч, как дверь отворилась и предстала Манефа. Все встали с мест и сотворили перед игуменьей обычные метания… Тишина в келарне водворилась глубокая… Только и слышны
были жужжание мух да ровные удары маятника.
Заслушалась Манефа пения, просидела в келарне до самой вечерней трапéзы. В урочный час Виринея с приспешницами ужину собрала, и Манефа сама сидеть за трапезой пожелала… Когда яства
были расставлены, все расселись по местам, а чередная канонница подошла к игуменье за благословением
начать от Пролога чтение, Василий Борисыч сказал Манефе...
— Патап Максимыч… —
начал было Алексей.
— Патап Максимыч!.. — упалым голосом
начал было Алексей.
— Это его приказчик, Алексей Трифоныч, — продолжал Колышкин. — А это, — сказал он, обращаясь к Алексею, — господин Кноп, директор то
есть, по-вашему говоря, — нáбольший по здешнему пароходному обществу. Восемь пароходов у него под
началом бегает… Андрей Иванычем по-русски зовем его.
— Ну так должность твоя вот какая
будет, —
начал он, продолжая ходить по комнате и от времени до времени взглядывая на Алексея.
— За трехгодовым. Трехгодовый пачпорт мне нужен, потому что, отъезжая, значит, по пароходной части в разные города и селения Российской Империи… —
начал было Алексей, но писарь прервал его словом...
Как ни старалась Устинья Московка попасть в передние горницы, где возлюбленный ее, чего доброго, опять, пожалуй, на хозяйскую дочь глаза пялить
начнет, — никак не могла: Манефа приказала ей
быть при себе неотлучно…
— А вот как дело
было, —
начал Василий Борисыч.
— Уставщица мать Аркадия, да мать… —
начала было Манефа.
— В Улангере двенадцать, в Оленеве… —
начала было Манефа.
— Больнехонька она, тетушка, напущено на нее… —
начала было Таня.
— А насчет того, что на пристани собачатся, тут уж делать нечего, надо потерпеть, — сказал маклер. — По времени все обойдется, а на первый раз надо потерпеть. Главное дело, не горячитесь, делайте дело, будто не слышите их. Погомонят, погомонят — разойдутся… А приемку
начинайте по́д вечер, часу в пятом либо в шестом, — тогда на пристани мало народу бывает, а иной день и вовсе нет никого… Да еще бы я вам советовал, коль не во гнев
будет вам меня выслушать…
— Ну, вот видишь ли, матушка, —
начала Виринея. — Хворала ведь она, на волю не выходила, мы ее, почитай, недели с три и в глаза не видывали, какая
есть Марья Гавриловна. А на другой день после твоего отъезда оздоровела она, матушка, все болести как рукой сняло, веселая такая стала да проворная, ходит, а сама попрыгивает: песни мирские даже
пела. Вот грех-то какой!..
— Задолго до Никоновой порухи
было на Руси ляхолетье… —
начал рассказ свой старец Иосиф.
Не по силам становилась и княжне петербургская жизнь, после долгих и слезных просьб отпустил ее Лопухин на безмятежное житие в подмосковное свое именье, Гуслицкую волость [Гуслицы, или Гуслицкая волость (в нынешнем Богородском уезде Московской губернии), и в
начале XVIII столетия, как и теперь, заселена
была почти сплошь раскольниками.].
— Кому ж это
быть? — равнодушно молвила Манефа и
начала хозяйские расспросы. — Много ль пирогов напекла? — спросила она Виринею.
Начинают с вина,
пьют без шапок, чинно, степенно.
Таково веселье на братчинах спокон веку водилось… «Как все на пиру напивалися, как все на пиру наедалися, и все на пиру пьяны-веселы, все на пиру порасхвастаются, который хвастает добрым конем, который хвастает золотой казной, разумный хвалится отцом с матерью, а безумный похвастает молодой женой… А и
будет день ко вечеру, от малого до старого
начинают робята боротися, а в ином кругу на кулачки битися… От тоя борьбы от ребячия, от того боя кулачного начинается драка великая» [Былина о Ваське Буслаеве.].
— От верных людей я слышала, что насылка прежде всего
будет в Оленево, —
начала Манефа.
— Ин вот что, —
начал было Василий Борисыч, но вдруг остановился и задумался.
— Сказка от
начала зачинается, до конца читается, в середине не перебивается. Слушайте, красны девицы, что́ дальше
было!
— Когда б судьба моя не такая
была, когда б не в кельях, а в миру я жила, волею замуж я не пошла бы, — так, подняв голову,
начала говорить чернобровая смуглянка, и яркий багрянец разлился по лицу ее.
— Опять я к тебе с прежними советами, с теми же просьбами, —
начала Манефа, садясь возле Фленушки. — Послушайся ты меня, Христа ради, прими святое иночество. Успокоилась бы я на последних днях моих, тотчас бы благословила тебя на игуменство, и все бы тогда
было твое… Вспомнить не могу, как ты после меня в белицах останешься — обидят тебя, в нуждах, в недостатках станешь век доживать беззащитною… Послушайся меня, Фленушка, ради самого Создателя, послушайся…
— Однако ж, матушка… —
начал было Василий Борисыч, но одумался, не договорил.
Когда же милостию Божиею тому делу
начало было положено и приисканы люди для искания архиерея во иных державах, то дело в великой тайне оставили, опасаясь могущих возникнуть препон, каковые впоследствии и оказались.
Не то чтобы призвать вас и других христиан, по отдаленным местам живущих, к исканию архиерейства
было невозможно, но паче таить обо всем надлежало, да не разрушено
было бы наше предприятие в самом
начале.
— Отсель к Ронжину выехать… —
начал было Самоквасов.
— Прасковья-то Патаповна… —
начал было старик, но слова не сошли с языка его.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там
будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого
начнет он? Всё равно: // Везде
поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
Под ним (как
начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, //
Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные глаза.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В
начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься
был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я
начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.