Неточные совпадения
Самый
первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых
делах, старшего сына в работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на есть мужика.
— Сорвалось! — сквозь зубы молвил Алексей и бросил испорченную чашку в сторону. Никогда с ним такого греха не бывало, даже и тогда не бывало, как, подростком будучи, токарному
делу учился. Стыдно стало ему перед токарями. По всему околотку
первым мастером считается, а тут, гляди-ка,
дело какое.
Впрочем, кроме сиденья в кабаках у Никифора и другие
дела водились: где орлянку мечут, он уж тут как тут; где гроши на жеребьевую выпивку кусают да из шапки вынимают, Никифор
первый; драка случится, озорство ли какое, безобразие на базаре затеется,
первый заводчик непременно Никифор Захарыч.
И на заводе про его стариков ни слуху ни духу. Не нашел Сергей Андреич и дома, где родился он, где познал
первые ласки матери, где явилось в душе его
первое сознание бытия… На месте старого домика стоял высокий каменный дом. Из раскрытых окон его неслись песни, звуки торбана, дикие клики пьяной гульбы… Вверх
дном поворотило душу Сергея Андреича, бежал он от трактира и тотчас же уехал из завода.
«Суть же Греци льстиви даже до сего
дни», — давно сказано и верно сказано
первым русским писателем.
— А я-то про что тебе говорю? — сказал Колышкин, вдоль и поперек знавший своего крестного. — Про что толкую?.. С
первого слова я смекнул, что у тебя на уме… Вижу, хочет маленько поглумиться, затейное
дело правским показать… Ну что ж, думаю, пущай его потешится… Другому не спущу, а крестному как не спустить?..
«На
первый раз, говорит, тысячи три бумажками, а станет
дело на своих ногах, тысяч пятьдесят серебром будет надобно».
— Не уйдут!.. Нет, с моей уды карасям не сорваться!.. Шалишь, кума, — не с той ноги плясать пошла, — говорил Патап Максимыч, ходя по комнате и потирая руки. — С меня не разживутся!.. Да нет, ты то посуди, Сергей Андреич, живу я, слава тебе Господи, и
дела веду не
первый год… А они со мной ровно с малым ребенком вздумали шутки шутить!.. Я ж им отшучу!..
До того лет за двадцать, в
первые годы елизаветинского царствования, поселилась в Комарове старая
дева, княжна Болховская. Она основала обитель Бояркиных, составленную первоначально из бедных дворянок и из их крепостных женщин. На родовой, древнего письма, иконе Спаса нерукотворенного повесила княжна орден Александра Невского, принадлежавший дяде ее, сосланному в Сибирь, Лопухину.
Стерляди были уму помрачение, разварной осетр глядел богатырем, а кулебяка вышла такая, что
первый знаток поваренного
дела, дюжий помещик Петр Александрович Кострильцов, хотел было пальчики облизать, да застыдился.
«Правда, — продолжал он, — без бабьего духа в доме пустым что-то пахнет, так у меня сыну двадцать
первый пошел, выберу ему хорошую невесту, сдам
дела и капитал, а сам запрусь да Богу молиться зачну.
— А третий всему
делу заводчик и есть. Привез его Дюков, а Дюков по этим деньгам
первый здесь воротила… Стуколов какой-то, от епископа будто прислан…
Две заботы у ней:
первая забота, чтоб Алексей без нужного
дела не слонялся пó дому и отнюдь бы не ходил в верхние горницы, другая забота — не придумает, что делать с братцем любезным…
— Пустое городишь, — сухо ответила Настя. — Играют же свадьбы «уходом», не мы
первые, не мы и последние… Да с чего ты взял это, голубчик?.. Тятенька ведь не медведь какой… Да что пустое толковать!..
Дело кончено — раздумывать поздно, — решительно сказала Настя. — Вот тебе кольцо, вот тебе и лента.
Чуть не каждый
день видалась, но эти свиданья не похожи были на
первые.
— Узнавши про нечестивые
дела его, кладбищенские попечители на
первых порах келейно его уговаривали, усовестить желали…
Долго толковала Марья Гавриловна с Патапом Максимычем. Обещал он на
первое время свести ее с кладчиками, приискать капитанов, лоцманов и водоливов, но указать человека, кому бы можно было поручить
дело, отказался.
В «губернии» [Губернский город.] все знают, что Патапом скиты держатся, что он
первая за нас заступа и по всем нашим
делам коренной ходатай…
С матерью Манефой и с соборными старицами чуть не каждый
день по нескольку часов беседовал он от Писания или рассказывал про Белую Криницу, куда ездил в лучшую пору ее, при
первом митрополите Амвросии.
Это с
первых же
дней скитского житья-бытья спознал Василий Борисыч.
В лесах на севере в тот
день первый оратай русской земли вспоминался, любимый сын Матери-Сырой Земли, богатырь, крестьянством излюбленный, Микула Селянинович, с его сошкой дорогá чёрна дерева, с его гужиками шелкóвыми, с омешиком [Омéжь — сошник, лемех — часть сохи. Присóшек то же, что полица — железная лопаточка у сохи, служащая для отвалу земли.] серебряным, с присóшками красна золота.
Минул праздник Микулы, минули именины Матери-Сырой Земли, с
первым сбором целебных зелий и с зилотовыми хороводами [Зилотовы хороводы справляются в
день, когда «Земля именинница», 10 мая.
Первое письмо в город к тамошнему купцу Строинскому, поверенному по
делам Манефы.
— А вот как, — сказал Трифон. — Утре пораньше поезжай ты к Патапу Максимычу, покланяйся ему хорошенько, чтоб удельному голове словечко закинул, чтоб голова беспременно велел Карпушке бумагу для казначея тебе выдать. А в приказе пачпорта не бери… Карпушка такую статью, пожалуй, влепит, что в
первом же городу в острог угодишь… На такие
дела его взять!
— Волка бояться — от белки бежать, — сказал Патап Максимыч. — Не ты
первый, не ты будешь и последний… Знаешь пословицу: «Смелому горох хлебать, робкому пустых щей не видать»? Бояться надо отпетому дураку да непостоянному человеку, а ты не из таковских. У тебя
дело из рук не вывалится… Вот хоть бы вечор про Коновалова помянул… Что б тебе,
делом занявшись, другим Коноваловым стать?.. Сколько б тысяч народу за тебя
день и ночь Богу молили!..
За обедом развеселый Патап Максимыч объявил во всеуслышанье, что к
первому Спасу [Августа 1-го.] будет у него новый приказчик и что с ним он новы торговы
дела на Горах заведет. И, сказав, показал на Василья Борисыча.
С помощью маклера Алексей Трифоныч живой рукой переписал «Соболя» на свое имя, но в купцы записаться тотчас было нельзя. Надо было для того получить увольнение из удела, а в этом голова Михайло Васильевич не властен, придется
дело вести до Петербурга. Внес, впрочем, гильдию и стал крестьянином, торгующим по свидетельству
первого рода… Не купец, а почти что то же.
— А ведь надо
дело говорить — что ни на есть
первый по Волге ходок.
— А насчет того, что на пристани собачатся, тут уж делать нечего, надо потерпеть, — сказал маклер. — По времени все обойдется, а на
первый раз надо потерпеть. Главное
дело, не горячитесь, делайте
дело, будто не слышите их. Погомонят, погомонят — разойдутся… А приемку начинайте по́д вечер, часу в пятом либо в шестом, — тогда на пристани мало народу бывает, а иной
день и вовсе нет никого… Да еще бы я вам советовал, коль не во гнев будет вам меня выслушать…
Греха, мол, таить не стану, было
дело, а теперь ее со двора долой…» Это первую-то…
Первый-от тесть, что из Плесу,
дело вздумал зачинать, однако же вышло по суду, чтоб Симеону Петровичу жить со второй, потому что первый-от венец нигде не писан…
Во
дни Петра
Первого проживала на Москве круглая сирота, княжна Болховская.
И на тот самый
день [1 сентября 1743 года.] палачи на площади резали языки у Степана Васильича с сыном и били их кнутом; резали язык и
первой петербургской красавице Наталье Федоровне и, взвалив ее нá плечи дюжего мужика, полосовали кнутом нежное, всенародно обнаженное тело…
Села Фленушка. Степенный, думчивый вид на себя приняла. Не узнать
первую заводчицу на всякие вольности, не узнать шаловливую баловницу строгой игуменьи, не узнать разудалую белицу, от нее же во святой обители чуть не каждый
день сыр-бор загорается.
А Фленушка все ищет конца «похвалам»… Насилу в самом конце
первой страницы добралась до
дела.
Его хоронят в Казанской губернии — накануне Троицына
дня; около Владимира и Суздаля, а также в Пензенской и Симбирской губерниях — в Троицын или в Духов
дни; в Ярославской и в западной части Костромской губернии — в воскресенье Всех святых, а местами — в Петров
день; в Тверской губернии — в
первое воскресенье Петрова поста; в других местах Великой России, особенно в степных, а также в Малороссии — 24 июня; в восточной части Костромской губернии, местами в Нижегородском Заволжье и в Вятской губернии — в Петров
день.
И
дело то происходило немалое время, и лишь только через двенадцать лет после
первого Рогожского собора в зарубежной Белой Кринице водворился митрополит всех древлеправославных христиан кир Амвросий, от него же корень епископства произыде…
На завалине сидя, в
первый раз услыхал он голос ее, и этот нежный певучий голосок показался ему будто знакомым. Где-то, когда-то слыхал он его и теперь узнавал в нем что-то родное. Наяву ли где слышал, во сне ли — того он не помнит. Сходны ли звуки его с голосом матери, ласкавшей его в колыбели, иль с пением ангелов, виденных им во сне во
дни невинного раннего детства, не может решить Петр Степаныч.
— Такие
дела всегда наспех делаются, — сказал Сергей Андреич. — Баба молодая, кровь-то, видно, еще горяча, а он из себя молодец… Полюбился… А тут бес… И пришлось скорей грех венцом покрывать… Не она
первая, не она последняя… А ловок вскормленник твой… метил недолго, попал хорошо.
Неточные совпадения
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для
первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и в самом
деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась
дней // (Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с
первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много
дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы
первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до
дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый
день верхом // И скоро стали неразлучны. // Так люди (
первый каюсь я) // От делать нечего друзья.
В начале моего романа // (Смотрите
первую тетрадь) // Хотелось вроде мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, // Я занялся воспоминаньем // О ножках мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! // С изменой юности моей // Пора мне сделаться умней, // В
делах и в слоге поправляться, // И эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.