Неточные совпадения
Тревога была напрасна. Помолились
за утреней как следует и часы, не расходясь, прочитали. Патап Максимыч много доволен
остался пением дочерей и потом чуть не целый день заставлял их петь тропари Богоявленью.
Фленушка пошла из горницы, следом
за ней Параша. Настя
осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские дворы и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом деле задумал выдать ее
за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало. Только о том теперь и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
— Знаешь ты, какие строгие наказы из Питера насланы?.. Все скиты вконец хотят порешить, праху чтоб ихнего не
осталось, всех стариц да белиц
за караулом по своим местам разослать… Слыхала про это?
За обедом Патап Максимыч был в добром расположении духа, шутки шутил даже с матушкой Манефой. Перед обедом долго говорил с ней, и та успела убедить брата, что никогда не советовала племяннице принимать иночество. Больше всего Патап Максимыч над Фленушкой подшучивал, но та сама зубаста была и, при всей покорности, в долгу не
оставалась. Настя молчала.
Хизнул
за Волгой шляпный промысел, но заволжанин рук оттого не распустил, головы не повесил. Сапоги да валенки у него
остались, стал калоши горожанам работать по немецкому образцу, дамские ботинки, полусапожки да котики, охотничьи сапоги до пояса, — хорошо в них на медведя по сугробам ходить, — да мало ль чего еще не придумал досужий заволжанин.
Проведал один ярмарочный торговец из-за Волги, что в Щепяном ряду выморочная лавка явилась и в ней один-одинешенек малый ребенок
остался.
Засиял в Вихореве осиротелый дом Заплатина. Достатки его удвоились от приданого, принесенного молодой женой. Как сказал, так и сделал Патап Максимыч: дал
за Груней тридцать тысяч целковых, опричь одежи и разных вещей. Да, опричь того, выдал ей капитал, что после родителей ее
остался: тысяч пять на серебро было.
— О чем же спорили вы да сутырили [Сутырить, сутырничать — спорить, вздорить, придираться, а также кляузничать. Сутырь — бестолковый спор.] столько времени? — сказал Патап Максимыч, обращаясь к артели. — Сулил я вам три целковых, об волочках и помина не было, у вас же бы
остались. Теперь те же самые деньги берете. Из-за чего ж мы время-то с вами попусту теряли?
— Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и
остаются. Видят песок, а силы его не знают, не умеют, как
за него взяться… Пробовали, как Силантий же, в горшке топить; ну, известно, ничего не вышло; после того сами же на смех стали поднимать, кто по лесу золотой песок собирает.
Дюков тоже завалился на боковую. Один только постник Стуколов
остался свежим и бодрым… Когда сотрапезники потащились к постелям, презрительно поглядел он на объевшихся, сел
за стол и принялся писать.
Поспешно стали разбирать свои рукоделья девицы и скоро одна
за другой разошлись. В келарне
осталась одна Евдокеюшка и стала расставлять по столам чашки и блюда для подоспевшей ужины…
— Приехала, матушка, в ту пятницу прибыла, — ответила казначея. — Расчет во всем подала как следует — сто восемьдесят привезла,
за негасимую должны
оставались. Да гостинцу вам, матушка, Силантьевы с нею прислали: шубку беличью, камлоту на ряску, ладану росного пять фунтов с походом, да масла бутыль, фунтов, должно быть, пятнадцать вытянет. Завтра обо всем подробно доложу, а теперь не пора ли вам и покою дать? Устали, чай, с дороги-то?
И стали матери одна
за другой по старшинству подходить к игуменье прощаться и благословляться. Пошли
за ними и бывшие в келье белицы.
Остались в келье с игуменьей мать София да Фленушка с головщицей Марьей.
— А были при том деле, матушка, трое, — отвечала Таифа, — новый приказчик Патапа Максимыча да Дюков купец, а он прежде в остроге
за фальшивые деньги сидел, хоть и не приличон
остался.
Больная
осталась бы без помощи, если б Марья Гавриловна от себя не послала в город
за лекарем.
Марья Гавриловна просила лекаря
остаться в ските до исхода болезни, но, хоть предлагала
за то хорошие деньги, он не
остался, потому что был один на целый уезд.
Воротился Пантелей, сказал, что в обители молебствуют преподобной Фотинии Самаряныне и что матушка Манефа стала больно плоха — лежит в огневице, день ото дня ей хуже, и матери не чают ей в живых
остаться. С негодованием узнала Аксинья Захаровна, что Марья Гавриловна послала
за лекарем.
Оставшись с глазу на глаз с Алексеем, Патап Максимыч подробно рассказал ему про свои похожденья во время поездки: и про Силантья лукерьинского, как тот ему золотой песок продавал, и про Колышкина, как он его испробовал, и про Стуколова с Дюковым, как они разругали Силантья
за лишние его слова. Сказал Патап Максимыч и про отца Михаила, прибавив, что мошенники и такого Божьего человека, как видно, хотят оплести.
— Святокупец святокупцем и
остался, — слегка запинаясь, ответил Василий Борисыч. — Попа поставить — пятьсот целковых, одигон [Одигон — путевый престол, переносный антиминс, на котором во всяком месте можно совершать литургию.] — та же цена и выше; с поставленных попов меньше ста рублей в месяц оброку не берет… Завел венечные пошлины, таковы-де при патриархе Иосифе бывали: пять целковых с венца, три
за погребенье, по три с крещения, со всего.
Патап Максимыч подолгу в светелке не
оставался. Войдет, взглянет на дочь любимую, задрожат у него губы, заморгают слезами глаза, и пойдет
за дверь, подавляя подступавшие рыданья. Сумрачней осенней ночи бродит он из горницы в горницу, не ест, не пьет, никто слова от него добиться не может… Куда делись горячие вспышки кипучего нрава, куда делась величавая строгость? Косой подкосило его горе, перемогла крепкую волю лютая скорбь сердца отцовского.
Спервоначалу девицы одна
за другой подходили к Параше и получали из рук ее: кто платок, кто ситцу на рукава аль на передник. После девиц молодицы подходили, потом холостые парни: их дарили платками, кушаками, опоясками. Не
остались без даров ни старики со старухами, ни подростки с малыми ребятами. Всех одарила щедрая рука Патапа Максимыча: поминали б дорогую его Настеньку, молились бы Богу
за упокой души ее.
— Что делается?.. Какие дела совершаются?.. — опираясь на посох, продолжала Манефа. — Оглянитесь… Иргиза нет, Лаврентьева нет, на Ветке пусто, в Стародубье мало что не порушено… Оскудение священного чина всюду настало — всюду душевный глад… Про Белу-Криницу не поминай мне, Василий Борисыч… сумнительно… Мы одни
остаемся, да у казаков еще покаместь держится вмале древлее благочестие… Но ведь казаки люди служилые — как им
за веру стоять?..
Хоть и дорожиться зачнут Кожевниковы, давай, что запросят, денег не жалей —
остались бы только
за нами места.
— У него все возможно. Таков уж норов у крестного, — сказал Сергей Андреич. — Что в голову залезло, клином не выбьешь… Конечно, по достаткам его, особенно же теперь, когда одна дочь
осталась, любой первостатейный готов
за сына ее посватать, да крестному это все наплевать. Забрело на мысли — шабаш. Право, не в зятья ли он тебя прочит? — прибавил Колышкин с радушным смехом, хлопнув рукой по плечу Алексея.
Лучше до греха теперь же
за мир в ученье его отдать: жив
останется, и ученый наших рук не минует…
Долго шла меж приятелей веселая беседа… Много про Керженски скиты рассказывал Патап Максимыч, под конец так разговорился, что женский пол одна
за другой вон да вон. Первая Груня, дольше всех Фленушка
оставалась. Василий Борисыч часто говорил привычное слово «искушение!», но в душе и на уме бродило у него иное, и охотно он слушал, как Патап Максимыч на старости лет расходился.
Хизнула шляпа,
остались сапоги с валенками, и те Кинешма с Решмой перебивают, а
за Кинешмой да Решмой калязинцы [Город и большое село на Волге в Костромской губернии.
Стали одна
за другой благословляться: сперва Аркадия, потом Никанора,
за ними Виринея и другие старицы, потом белицы. И, благословясь одна
за другой, выходили из кельи.
Остались Параша с Фленушкой и Марьюшкой да Василий Борисыч с Устиньей Московкой.
Вышел из кельи Василий Борисыч, следом
за ним Параша и Марьюшка с Устиньею Московкой. Фленушка одна
осталась с Манефой.
Чин чином справили свой праздник Бояркины. Постороннего народа
за столами на широком дворе и почетных гостей в тесной келарне было немало. Всем учрежденье
за трапезой было довольное. Все обошлось хорошо, уставно и в должном порядке. И когда по окончании обеда
остались в келарне только свои, утомленная хлопотами мать Таисея, присев на лавочке, радостно перекрестилась и молвила...
— Двадцать два года ровнехонько, — подтвердил Самоквасов. — Изо дня в день двадцать два года… И как в большой пожар у нас дом горел, как ни пытались мы тогда из подвала его вывести — не пошел… «Пущай, — говорит, —
за мои грехи живой сгорю, а из затвора не выйду». Ну, подвал-от со сводами, окна с железными ставнями — вживе
остался, не погорел…
—
За сим счастливо
оставаться, — поднимаясь с места, сказал Петр Степаныч.
Четверо
за чаем сидело, когда в уютные горенки Марьи Гавриловны вступил совсем упавший духом Василий Борисыч. Кроме Патапа Максимыча, были тут Марко Данилыч, Михайло Васильич да кум Иван Григорьич. Вчерашнего похмелья на них и следов не
осталось. Чинно, степенно сидели они, дельные речи вели — о торговых делах толковали. Про волжские низовья, про астраханские рыбные промыслы шла у них речь. Марко Данилыч был знатоком этого дела. Был он один из главных поволжских рыбных торговцев.
Поповы ребяты Груздком его прозвали, так это прозванье
за ним и
осталось.
И
за то от Самоквасова не
осталась без должной благодарности.