Неточные совпадения
— Ну, Алексеюшка, — молвил Патап Максимыч, — молодец ты, паря. И в
глаза и за
глаза скажу, такого, как ты, днем с огнем поискать. Глядь-ка, мы с тобой целую партию в
одно утро обладили. Мастер, брат, неча сказать.
— Меня, старуху, красавица, не обманешь, — говорила Никитишна, смотря Насте прямо в
глаза. — Вижу я все. На людях ты резвая, так и юлишь, а как давеча
одну я тебя подсмотрела, стоишь грустная да печальная. Отчего это?
— Тогда руки на себя наложу, — твердо и решительно сказала Настя. — Нож припасу, на тятиных
глазах и зарежусь… Ты еще не знаешь меня, крестнинька: коль я что решила, тому так и быть.
Один конец!
— В годы взял. В приказчики. На место Савельича к заведенью и к дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело, за работой
глаз нужен, мне
одному не углядеть; опять же по делам дом покидаю на месяц и на два, и больше: надо на кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
Она остановилась…
Глаза вспыхнули… Еще
одно мгновение — и она была бы в объятиях друга… Но обет!.. Страшный суд, вечные муки!..
— Ей-Богу, право, — продолжала головщица. — Да что?
Одно пустое это дело, Фленушка. Ведь без малого целый год
глаз не кажет окаянный… Ему что? Чай, и думать забыл… А тут убивайся, сохни… Не хочу, ну его к ляду!.. Эх, беднота, беднота!.. — прибавила она, горько вздохнув. — Распроклятая жизнь!
— Посмотрела бы ты, Марьюшка, парень-от какой, — сказала Фленушка. — Такой молодец, что хоть прямо во дворец. Высокий да статный, сам кровь с молоком, волос-от черный да курчавый, глаза-то как угли, за
одно погляденье рубля не жаль. А умница-то какая, смышленый какой…
— Чего краснеть-то? — молвил отец. — Дело говорю, нечего голову-то гнуть, что кобыла к овсу… Да если б такое дело случилось, я бы тебя со всяким моим удовольствием Масляникову отдал:
одно слово, миллионеры, опять же и по нашему согласию — значит, по Рогожскому. Это по нашему состоянию дело не последнее… Ты это должна понимать… Чего глаза-то куксишь?.. Дура!
И от
одной мысли о новой зазнобе у Насти в
глазах туманится, сверкают
глаза зловещим блеском, а сердце ровно кипятком обливается…
— Не ропщу я на Господа. На него возверзаю печали мои, — сказал, отирая
глаза, Алексей. — Но послушай, родной, что дальше-то было… Что было у меня на душе, как пошел я из дому, того рассказать не могу… Свету не видел я — солнышко высоко, а я ровно темной ночью брел… Не помню, как сюда доволокся… На уме было — хозяин каков? Дотоле его я не видывал, а слухов много слыхал:
одни сказывают — добрый-предобрый, другие говорят — нравом крут и лют, как зверь…
Знать ее не знал, в
глаза не видывал и, покаместь
одна читалка на Рогожском не покучилась ему свезти Назарете письмецо с посылочкой, во снях даже про такую старицу не слыхивал.
А он степенным шагом идет себе по двору обительскому… Нá стороны не озирается, лишь изредка по окнам палючими
глазами вскидывает… И от взглядов его не
одно сердце девичье в то ясное утро черной тоской и алчными думами мутилося…
То перед душевными очами ее предстает темный, густо заросший вишеньем уголок в родительском саду: жужжат пчелки — Божьи угодницы, не внимает она жужжанью их, не видит в слуховом окне чердака зоркой Абрамовны, слышит
один страстный лепет наклонившегося Евграфа и, стыдливо опустя
глаза, ничего не видит кругом себя…
Таня пошла, а Марья Гавриловна, на босу ногу, в
одной сорочке, побежала в горницу, смежную с той, где Алексей дожидался. Тихонько подвинула она дверцу и, припав к щели
глазом, смотрела на Алексея, говорившего с Таней.
День к вечеру склонялся, измучилась Фленушка писавши, а Манефа, не чувствуя устали, бодро ходила взад и вперед по келье, сказывая, что писать. Твердая, неутомимая сила воли виднелась и в сверкающих
глазах ее, и в разгоревшихся ланитах, и в крепко сжатых губах. Глядя на нее, трудно было поверить, что эта старица не дольше шести недель назад лежала в тяжкой смертной болезни и
одной ногой в гробу стояла.
Покончили лесовики с чаем; графинчик всероссийского целиком остался за дядей Елистратом. Здоров был на питье — каким сел, таким и встал: хоть в
одном бы
глазе.
— Неправду разве говорю? — быстро вскинув
глазами на Сергея Андреича, молвил Алексей. — Если б я таперича, например, своему Богу не верен был, разве бы кто мог поверить мне хоть на
один грош?.. Сами бы вы, Сергей Андреич, из первых не поверили…
Вынула знахарка косарь из пестера и, обратясь на рдеющий зарею восток, велела Тане стать рядом с собою… Положила не взошедшему еще солнцу три поклона великие да четыре поклона малые и стала
одну за другой молитвы читать… Слушает Таня — молитвы все знакомые, церковные: «Достойно», «Верую», «Богородица», «Помилуй мя, Боже». А прочитав те молитвы, подняла знахарка
глаза к небу и вполголоса особым напевом стала иную молитву творить… Такой молитвы Таня не слыхивала. То была «вещба» — тайное, крепкое слово.
Глаз не сводя, смотрит он в даль по Волге, глядит, как из-за бледно-желтой, заметавшей чуть не половину реки косы легко и свободно выплывают
один за другим низóвые пароходы, увлекая за собой долгие, легкие, уемистые баржи.
Ключом кипело пылкое сердце пригожей канонницы, когда на сорочинах не на ее
глазах Василий Борисыч с Парашей за
одним столом сидел.
Сурово вскинул
глазами купец на Василья Борисыча… Не сказав ни полслова, молча отвернулся он… Старушки заахали, а
один красивый, такой видный из себя парень в красной рубахе и синей суконной чуйке, крепко стиснув плечо Василья Борисыча, вскрикнул...
Один статный такой из себя, черный волос, румянец во всю щеку, ходит ребром, глядит козырем, удаль, беззаботность на лице писаны,
глаза только вслух не говорят: «валяй, не гляди, что будет впереди», одет, острижен совсем «по-немецкому».
Маргарита оленевская да Юдифа улангерская в
одной келье с Манефой ночевали и всю ночь
глаз не могли сомкнуть…
Проходя мимо открытого окна, Фленушка заглянула в него… Как в темную ночь сверкнет на
один миг молния, а потом все, и небо, и земля, погрузится в непроглядный мрак, так неуловимым пламенем вспыхнули
глаза у Фленушки, когда она посмотрела в окно… Миг
один — и, подсевши к столу, стала она холодна и степенна, и никто из девиц не заметил мимолетного ее оживления. Дума, крепкая, мрачная дума легла на высоком челе, мерно и трепетно грудь поднималась. Молчала Фленушка.
Все засмеялись, кроме Аграфены Петровны и Дуни Смолокуровой.
Одна с укором поглядела на Парашу и, молча покачав головой, опять принялась за вышиванье, другая, опустив голову и потупив
глаза, молча, спокойно сидела.
— В те поры, как жила я у матушки Манефы, была я дитя неразумное, — отвечала Груне Авдотья Марковна. —
Одно ребячье было на уме, да и смысл-то ребячий был. А теперь, — со светлой улыбкой она промолвила, — теперь уж вышла я из подростков. Не чужими, своими
глазами на свет Божий гляжу…
— А я так приметил, даром что меньше твоего знаю пройдоху… — сказал на то Колышкин. — Намедни пожаловал… был у меня. Парой в коляске, в модной одеже, завит, раздушен, закорузлые руки в перчатках. Так и помер я со смеху… Важный, ровно вельможа! Руки в боки,
глаза в потолоки — умора! И послушал бы ты, крестный, как теперь он разговаривает, как про родителей рассуждает… Мерзавец,
одно слово — мерзавец!
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными
глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Под ним (как начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, // Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям
одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, //
Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные
глаза.
Заметив, что Владимир скрылся, // Онегин, скукой вновь гоним, // Близ Ольги в думу погрузился, // Довольный мщением своим. // За ним и Оленька зевала, //
Глазами Ленского искала, // И бесконечный котильон // Ее томил, как тяжкий сон. // Но кончен он. Идут за ужин. // Постели стелют; для гостей // Ночлег отводят от сеней // До самой девичьи. Всем нужен // Покойный сон. Онегин мой //
Один уехал спать домой.
Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку и сбили его совершенно с толку, так что сколько ни продолжал он стоять на
одном и том же месте, хлопать левым
глазом и бить себя платком по бороде, сметая оттуда табак, но ничего решительно не мог понять.
Зажмуря
глаза и приподняв голову кверху, к пространствам небесным, предоставлял он обонянью впивать запах полей, а слуху — поражаться голосами воздушного певучего населенья, когда оно отовсюду, от небес и от земли, соединяется в
один звукосогласный хор, не переча друг другу.