Неточные совпадения
— Ну, вот и слава
Богу, — весело проговорила Аксинья Захаровна. — Будут сироты с блинами на Масленице. А как же бедные-то
обители, Максимыч? — продолжала она, обращаясь к мужу. — И тамошним старицам блинков тоже захочется.
Вот хоть у нас в Комарове взять: налицо осталось двенадцать
обителей, в семи-то, дай
Бог здоровья благодетелям, нужды не терпим, грех на
Бога роптать.
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела
Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в
обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
Хотел бежать из
обители, думал в мир назад воротиться, но
Бог не пустил…
— Пять лет… шестой… — медленно проговорила игуменья и улыбнулась. — Это выходит — она в тот год родилась, как ты в
обитель вступила. Ну что ж!
Бог благословит на доброе дело.
— Отцы и братие и служебницы сея честныя
обители!.. Возвещаю вам радость великую: убогое жительство наше посетили благочестивые христолюбцы, крепкие ревнители святоотеческой веры нашея древлего благочестия. Чем воздадим за такую милость, к нам бывшую? Помолимся убо о здравии их и спасении и воспоем Господу
Богу молебное пение за милость творящих и заповедавших нам, недостойным, молиться о них.
Хорошо едят скитские старцы, а лучше того угощают нужного человека, коли
Бог в
обитель его принесет.
Так промеж людей в миру-то болтался: бедность, нужда, нищета, вырос сиротой, самый последний был человек, а привел же вот
Бог обителью править: без году двадцать лет игуменствую, а допрежь того в келарях десять лет высидел…
— Полно же, полно… Ну,
Бог простит… Спойте же хорошее что-нибудь… Живете в
обители, грех беса тешить греховными бесстыдными песнями.
— Злочинницы! — резко сказала Манефа, ходя взад и вперед по келье. —
Бога не боятся, людей не стыдятся!.. На короткое время
обители нельзя покинуть!.. Чем бы молодых учить, а они, гляди-ко!.. Как смирились?
Мать София не выходила еще из Манефиной кельи, но сироты, уж
Бог их знает как, проведали о предстоящей раздаче на блины и на масло, пришли к заутрене и, отслушав ее, разбрелись по
обители: кто на конный двор, кто в коровью избу, а кто и в келарню, дожидаться, когда позовет их мать игуменья и велит казначее раздать подаянье, присланное Патапом Максимычем.
Крайнего и пресветлого, грядущего града небесного Иерусалима взыскательнице, любознательных же и огнелучных ангельских сил ревнительнице, плоть свою Христа ради изнурившей, твердому и незыблемому адаманту древлеблагочестивыя отеческия нашея веры, пресветло, аки луча солнечная, сияющей во благочестии и христоподражательном пребывании пречестной матушке Манефе, о еже во Христе с сестрами пречестныя
обители святых, славных и всехвальных, верховных апостол Петра и Павла земнокасательное поклонение и молитвенное прошение о еже приносити подателю всех благ, всевышнему
Богу о нас грешных и недостойных святыя и приятныя ваши молитвы.
Пять сот рублев на серебро кладу на вечное поминовение пришлем с Ростовской ярмарки, а теперь посылаем двести пятьдесят рублев ассигнациями вручную раздачу по
обители и по сиротам и по всем старым и убогим, которые
Бога боящеся живут постоянно: на человека на каждого по скольку придется, и вы по ним по рукам раздайте.
А Игнатьевым в
обитель отнюдь не давайте для того, что они за Егорку Трифонова
Бога молят, он еще у Макарья при моих глазах деньги им давал и судаками.
А мы с Варенькой каждый день вас поминаем, как летось гостили в вашей
обители и уж так вами были обласканы, и уж так всем были удовольствованы, что остается только
Богу молиться, чтоб и еще когда сподобил в вашем честном пребывании насладиться спасительною вашею беседой.
— Мать Таифа, — сказала игуменья, вставая с места. — Тысячу двадцать рублев на ассигнации разочти как следует и, по чем придется, сиротам раздай сегодня же. И ты им на Масленицу сегодня же все раздай, матушка Виринея… Да голодных из
обители не пускай, накорми сирот чем
Бог послал. А я за трапезу не сяду. Неможется что-то с дороги-то, — лечь бы мне, да боюсь: поддайся одной боли да ляг — другую наживешь; уж как-нибудь, бродя, перемогусь. Прощайте, матери, простите, братия и сестры.
—
Бога она не боится!.. Умереть не дает Божьей старице как следует, — роптала она. — В черной рясе да к лекарям лечиться грех-от какой!.. Чего матери-то глядят, зачем дают Марье Гавриловне в
обители своевольничать!.. Слыхано ль дело, чтобы старица, да еще игуменья, у лекарей лечилась?.. Перед самой-то смертью праведную душеньку ее опоганить вздумала!.. Ох, злодейка, злодейка ты, Марья Гавриловна… Еще немца, пожалуй, лечить-то привезут — нехристя!.. Ой!.. Тошнехонько и вздумать про такой грех…
— Ну, уж семенить-то мне, Виринеюшка, не приходится, — улыбнувшись, ответила Манефа на прибаутки добродушной Виринеи. — И стара и хила стала. А ты, матушка, уж пригляди, порадей,
Бога ради, не заставь голодать
обитель.
— Маленько-то повремени, — сказала Манефа. — Без хлеба-соли суща в пути из
обители не пускают… Подь в келарню, потрапезуй чем Господь послал, а там дорога тебе скатертью —
Бог в помощь, Никола в путь!
— Да полно ли вам? — брюзгливо молвила ему причудливая Фленушка. — И в
обители книжное пуще горькой редьки надоело, а вы с ним и на гулянке. Пущай ее с Никанорой разводит узоры. Попросту давайте говорить. В кои-то веки на волю да на простор вырвались, а вы и тут с патериком!.. Бога-то побоялись бы!
— Слава
Богу, слава
Богу! — весело, как весенняя птичка, защебетала Фленушка. Больше она не могла говорить, повозки поехали к Манефиной
обители, а молодцы остались у ворот Бояркиных.
— А нам-то, по-твоему, без пения быть? — с жаром возразила Таисея. — Без Варвары на клиросе как запоют?.. Кто в лес, кто по дрова?.. Сама знаешь, сколь было соблазна, когда хворала она… А я-то для вас и гроша, должно быть, не стою?.. А кем
обитель вся держится?.. У кого на вас есть знакомые благодетели?.. Через кого кормы, и доходы, и запасы?.. Слава
Богу, тридцать годов игуменствую — голодные при мне не сидели… Не меня ль уж к Самоквасовым-то в читалки послать? — с усмешкой она примолвила.
— Что это у них за содом такой! — ворчала Маргарита. — Эк заревели, оглашенные!.. Ровно стадо медведей!..
Бога не боятся во святой
обители столь бесстыдно безобразничать.
— Матушка!.. Поверь ты мне!.. Как перед
Богом скажу, — рыдая и ломая руки, говорила Фленушка. — Молода еще — кровь во мне ходит. Душно в
обители, простору хочет душа, воли!
— Нет, матушка, нет!.. Теперь никого не люблю… Нет, не люблю больше никого… — твердым голосом, но от сильного волненья перерывая почти на каждом слове речь свою, проговорила Фленушка. — Будь спокойна, матушка!.. Знаю… ты боишься, не сбежала бы я… не ушла бы уходом… Самокруткой не повенчалась бы… Не бойся!.. Позора на тебя и на
обитель твою не накину!.. Не бойся, матушка, не бойся!.. Не будет того, никогда не будет!.. Никогда, никогда!..
Бог тебе свидетель!.. Не беспокой же себя… не тревожься!..
— Попомни хоть то, над чем зубы-то скалишь? — продолжала мужа началить Аксинья Захаровна. — Домы Божии, святые
обители хотят разорить, а ему шутки да смехи… Образумься!.. Побойся Бога-то!.. До того обмиршился, что ничем не лучше татарина стал… Нечего рыло-то воротить, правду говорю. О душе-то хоть маленько подумал бы. Да.