Неточные совпадения
— Коли пошли, так
туда им и дорога, — ответила мать. — А вам с деревенскими девками себя на ряду считать
не доводится.
— Как
не бывать! — молвила Фленушка. — Самые развеселые были беседы, парни с деревень прихаживали… С гармониями… Да нашим
туда теперь ходу
не стало.
— Фленушка, — сказала она, — отомкнется Настя, перейди ты к ней в светелку, родная. У ней светелка большая, двоим вам
не будет тесно. И пяльцы перенеси, и ночуй с ней. Одну ее теперь нельзя оставлять, мало ли что может приключиться… Так ты уж, пожалуйста, пригляди за ней… А к тебе, Прасковья, я Анафролью пришлю, чтоб и ты
не одна была… Да у меня дурь-то из головы выкинь,
не то смотри!.. Перейди же
туда, Фленушка.
— Проведи его
туда. Сходи, Алексеюшка, уладь дело, — сказал Патап Максимыч, — а то и впрямь игуменья-то ее на поклоны поставит. Как закатит она тебе, Фленушка, сотни три лестовок земными поклонами пройти, спину-то, чай, после
не вдруг разогнешь… Ступай, веди его… Ты там чини себе, Алексеюшка, остальное я один разберу… А к отцу-то сегодня сходи же. Что до воскресенья откладывать!
— Значит — наше дело выгорает, — сказала Фленушка. — С места мне
не сойти, коль
не будешь ты у Патапа Максимыча в зятьях жить. Ступай, — сказала она, отворив дверь в светелку и втолкнув
туда Алексея, — я покараулю.
Неправду сказала Никитишна. Еще в Ключове Патап Максимыч просил ее выпытать у Насти,
не завелась ли у ней зазнобушка. «В скиту ведь жила, — говорил он, — а там девки вольные, и народу много
туда наезжает».
— Без ее согласья, известно, нельзя дело сладить, — отвечал Патап Максимыч. — Потому хоша она мне и дочка, а все ж
не родная. Будь Настасья постарше да
не крестная тебе дочь, я бы разговаривать
не стал, сейчас бы с тобой по рукам, потому она детище мое — куда хочу,
туда и дену. А с Груней надо поговорить. Поговорить, что ли?
—
Не дошел до него, — отвечал тот. — Дорогой узнал, что монастырь наш закрыли, а игумен Аркадий за Дунай к некрасовцам перебрался… Еще сведал я, что тем временем, как проживал я в Беловодье, наши сыскали митрополита и водворили его в австрийских пределах. Побрел я
туда. С немалым трудом и с большою опаской перевели меня христолюбцы за рубеж австрийский, и сподобил меня Господь узреть недостойными очами святую митрополию Белой Криницы во всей ее славе.
Я, говорит, тебя
туда заместо послушания пошлю спроведать, правду ль мне отписывали, а если найдешь, предложи там кому из христиан,
не пожелает ли кто со мной его добывать…» Вот я и пришел сюда, творить волю пославшего.
Так, дрянь, голытьба решетная… у самого за душой отродясь железного гроша
не бывало, и
туда же свататься лезет…
Сторона та совсем
не жилая, летом нет по ней ни езду конного, ни ходу пешего, только на зиму переселяются
туда лесники и живут в дремучих дебрях до лесного сплава в половодье.
— Да
туда ль мы едем? — спросил Патап Максимыч сидевшего на козлах работника. — Коим грехом
не заблудились ли?
— Это завсегда так бывает: еще отбелей
не видать, а уж стрелка вздрагивать зачнет, а потом и пойдет то
туда, то сюда воротить.
— У Воскресенья этого добра вволю, — сказал дядя Онуфрий, — завтра же вы
туда как раз к базару попадете. Вы
не по хлебной ли части едете?
— Как же
не кладет? — возразил Артемий. — Зарывает!.. Господь в землю и золото, серебро, и всяки дорогие камни тайной силой своей зарывает. То и есть Божий клад… Золото ведь из земли же роют, а кто его
туда положил?.. Вестимо — Бог.
Дрогнул отец Михаил, отсчитал из денег, данных Патапом Максимычем, триста целковых и подал их Стуколову. Тот,
не торопясь, вынул из кармана истасканный кожаный бумажник и спрятал их
туда.
В своей-то обители толковали, что она чересчур скупа, что у ней в подземелье деньги зарыты и ходит она
туда перед праздниками казну считать, а за стенами обители говорили, что мать Назарета просто-напросто запоем пьет и, как на нее придет время, с бочонком отправляется в подземелье и сидит там, покаместь
не усидит его.
В самый смертный час подозвала мать Назарета Веру Иевлевну, велела ей вынуть из подголовка ключ от подземелья и взяла с нее зарок со страшным заклятьем самой
туда ходить, но других никого
не пускать.
—
Не разберешь, — ответила Фленушка. — Молчит все больше. День-деньской только и дела у нее, что поесть да на кровать. Каждый Божий день до обеда проспала, встала — обедать стала, помолилась да опять спать завалилась. Здесь все-таки маленько была поворотливей. Ну, бывало, хоть к службе сходит, в келарню,
туда, сюда, а дома ровно сурок какой.
— Дело
не худое, — молвил Патап Максимыч. — Лекарь больше вашей сестры разумеет… — И, немного помолчав, прибавил: — Спосылать бы
туда, что там?
— И дорога же, друг! — сказал Родион. — К вам-то ближе еще туда-сюда, а у нас, вкруг Оленева, беда!.. На Колосковской гати совсем завязли… Часа три пробились… Уж я на деревню за народом бегал…
Не приведи Господи.
Степан Трифоныч туда-сюда —
не соглашаются.
— На дороге сказали, — отвечал Алексей. — В Урене узнал… Едучи
туда, кой-где по дороге расспрашивал я, как поближе проехать в Красноярский скит, так назад-то теми деревнями ехать поопасился, чтоб
не дать подозренья. Окольным путем воротился — восемьдесят верст крюку дал.
Про Иргиз говорили: знаком был он матери Манефе; до игуменства чуть
не каждый год
туда ездила и гащивала в тамошних женских обителях по месяцу и дольше… Василий Борисыч также коротко знал Иргизские монастыри. Долго он рассуждал с Манефой о благолепии тамошних церквей, о стройном порядке службы, о знаменитых певцах отца Силуяна, о пространном и во всем преизобильном житии тамошних иноков и стариц.
Запустело место, где жил отец Софонтий, куда сходились на соборы
не только отцы с Керженца и со всего Чернораменья, но даже из дальних мест, из самой зарубежной Ветки. Запустело место, откуда выходили рьяные проповедники «древлего благочестия» в Прикамские леса, на Уральские бугры и в дальнюю Сибирь… «Кержаками» доныне в тех местах старообрядцев зовут, в память того, что зашли они
туда с Керженца, из скитов Софонтьева согласия.
— Заверещала, ничего нé видя! — крикнул он. —
Не в саван кутают,
не во гроб кладут… Дело хорошее — дальня сторона уму-разуму учит… Опять же Алехе от хозяйских посылов отрекаться
не стать… На край света пошлют, и
туда поезжай.
В один летний день нашли подкидыша
не в урочном месте — в овраге. Благо, что у игравших в лапту ребятишек мяч
туда залетел. Спустившись в овраг, нашли они там маленького захребетника… Пришли десятские из приказа, ребенка взяли, окрестили, и как найден был он 26 мая, то и нарекли его Карпом, по имени святого того дня. Во рту раба Божия Карпа соску с жеваной морковью нашли — оттого прозвали его Морковкиным.
—
Не угодить мне
туда, — потупив глаза, ответил Алексей. — Спешное дельце есть, ваше степенство. Я до вашей милости, — продолжал он, встав со стула и низко кланяясь.
Из моленной после трапезы отдохнуть разошлись. Фленушка да Марьюшка вместе с Парашей заперлись в ее светлице. Порывалась
туда Устинья Московка, но мать Манефа ее
не пустила. Ревностью пылая и в досаде на неудачи, больше получаса растирала канонница ноги хворой игуменьи, сильно приуставшей после длинных служб и длинного обеда.
Путного слова
не может Таня добиться — попусту гоняет ее Марья Гавриловна
туда и сюда, приказывает с нетерпеньем, отсылает с досадой…
— Послать за ним
не пошлю, — ответила Марья Гавриловна, — а
не будет легче, сама поеду в город лечиться. Мне же и по делам надо
туда. Брат пишет — в Казани у Молявиных пароход мне купил. Теперь он уж к нашему городу выбежал, — принимать надо.
— Учиться надо, Алексей Трифоныч, — ответил маклер. — Наука
не больно хитрая… В трактиры почаще ходите, в те, куда хорошие купцы сбираются, слушайте, как они меж себя разговаривают, да помаленьку и перенимайте… А еще лучше, в коммерческий клуб ходите… Хотите, я вас гостем
туда запишу?..
Одначе на поверку вышло, что такой вояж нам
не с руки, потому что Марья Гавриловна оченно Москву
не жалует, нежелательно, значит, ей
туда ехать.
— Сказывала я тебе, матушка, что
не знаю, и теперь та же речь, что
не знаю… Через два дня тот гость опять приезжал, лошади с ним, тройка и тарантас,
туда сами сели, Танюшу с собой посадили, а имение сложили на подводы. На пяти подводах повезли, матушка.
Кроме приехавших с богомолья, собрались
туда обительские старицы и те из белиц, что
не ходили на праздник к Бояркиным.
— А ничего! — с места вскочив, залихватски вскрикнула Фленушка. — Зачем ей знать?..
Не мы в ответе!..
Не мы к попу поедем,
не мы и в церковь повезем!.. А сегодня вечерком
туда!.. Знаешь?.. Наши приедут…
— Осмушников Семен Иваныч и́з городу прислал, — продолжала Манефа. — Романушка к празднику за вином
туда ездил, так с ним Семен-от Иваныч нарочно ко мне прислал… Письмо страховое… Таифушка особо писала Семену Иванычу, чтоб то письмо сколь возможно скорее с верным человеком до меня дослать. Полагаю, что письмо
не пустяшное… Таифушка зря ничего
не делает… Читай-ка…
Встала с места Манефа, стала советовать, чтоб те, кои к ближнему городку по ревизии приписаны, теперь же перевозили
туда кельи и строились там по-обительски… Мало было согласных на то, все надеялись на Божию милость, авось-де пронесется мимо грозная туча, авось-де
не доживем до «керженской выгонки».
— Зачем до смерти в гроб ложиться? — сказал Патап Максимыч. — Ты вот что, наплюй на Москву-то,
не езди
туда… Чего
не видал?.. Оставайся лучше у нас, зачнем поскорей на Горах дела делать… Помнишь, про что говорили?
— Я бы за рубеж, к некрасовцам, — вполголоса сказал Василий Борисыч. — Там у меня много знакомцев —
не выдадут. Долга рука у Чапурина, а
туда не дохватит.
Насчет же предстоящей выгонки из скитов, хотя и предлагала я бывшим на собрании, которые к нашему городу приписаны, теперь же,
не дожидаясь выгонки, перевезти
туда кельи, однако согласных на то
не явилось.
—
Не знаю, что сказать вам нá это матушка, — отвечал Василий Борисыч. — Вот теперь хоть насчет бы Москвы — как приеду
туда, как покажусь? Поедом заедят. Жизни
не рад станешь. А ведь я человек подначальный.
— Посуда-то чем провинилась? Ах вы, озорники, озорники! Ну, да уж
не диви бы на вас, молодых, старики-то, старики-то
туда же! Чем бы унимать молодых, а они сами! — говорила мать Таисея.
— Ну его ко псам, окаянного!.. — огрызнулась Марьюшка, — Тошнехонько с проклятым! Ни то ни се, ни
туда ни сюда… И
не поймешь от него ничего… Толкует, до того года, слышь, надо оставить… Когда-де у Самоквасова в приказчиках буду жить — тогда-де, а теперича старых хозяев опасается… Да врет все, непутный, отводит… А ты убивайся!.. Все они бессовестные!.. Над девицей надсмеяться им нипочем… Все едино, что квасу стакан выпить.
— После венца нагуляешься, — резко ответила Фленушка. —
Не до гульбы теперь, без того хлопот по горло… Наверх ступай, в светелку, Ваську пришлю
туда… Да
не долго валандайтесь — могут приметить, и то Никанора суетиться зачала… Молви, Маруха, саратовцу — напоил бы опять ее хорошенько.
В том захолустном городке гостиниц сроду
не бывало, а постоялый двор всего-нáвсе один только был, наезд бывал
туда только в базарные дни.
— Видел я певуна-то вашего. Встречу попали за нашим полем,
туда к Клопихе, — сказал один из ронжинских мужиков. — С ним
не то один,
не то двое сидело,
не упомню что-то, сколь их было тут…
— С раннего утра по судам хлопочут, — отвечал Феклист Митрич. — Дома тетенька-то ваша покупает — чуть
не целу улицу,
туда на вскрай города, к соляным анбарам, коли знаете. Купчие совершает.
Неточные совпадения
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж тем // Между двух теток, у колонны, //
Не замечаема никем, // Татьяна смотрит и
не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам // И в сумрак липовых аллей, //
Туда, где он являлся ей.
— Ведь вот
не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только
не выпили! народ такие воры! А вот разве
не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже
не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались
туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
— Нет, барин, нигде
не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню
не песню, но что-то такое длинное, чему и конца
не было.
Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России от одного конца до другого; прилагательные всех родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык. Таким образом дошло до того, что он начал называть их наконец секретарями.
В этом месте новый Виргилий почувствовал такое благоговение, что никак
не осмелился занести
туда ногу и поворотил назад, показав свою спину, вытертую, как рогожка, с прилипнувшим где-то куриным пером.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать
не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить
туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди.