Неточные совпадения
Волга — рукой подать. Что мужик в неделю наработает, тотчас на
пристань везет, а поленился — на соседний базар. Больших барышей ему
не нажить; и за Волгой
не всяк в «тысячники» вылезет, зато, как ни плоха работа, как работников в семье ни мало, заволжанин век свой сыт, одет, обут, и податные за ним
не стоят. Чего ж еще?.. И за то слава те, Господи!..
Не всем же в золоте ходить, в руках серебро носить, хоть и каждому русскому человеку такую судьбу няньки да мамки напевают, когда еще он в колыбели лежит.
— Что? Зазнобушка завелась? —
приставала к ней Фленушка, крепко обняв подругу. — А?.. Да говори же скорей — сора из избы
не вынесем… Аль
не знаешь меня? Что сказано, то во мне умерло.
— Лучше будет, ненаглядный ты мой… Кус ты мой сахарный, уста твои сладкие, золотая головушка,
не в пример лучше нам по закону жить, —
приставала Мавра. — Теперь же вот и отец Онисим наехал, пойдем к нему, повенчаемся. Зажили б мы с тобой, голубчик, припеваючи: у тебя домик и всякое заведение, да и я
не бесприданница, — тоже без ужина спать
не ложусь, — кой-что и у меня в избенке найдется.
Алексей долго ждать себя
не заставил. Только зашабашили работники, он сказал, что ему, по хозяйскому приказу, надо пересмотреть остальные короба с посудой и засветло отослать их на
пристань, и отправился в подклет. Фленушка его караулила и дала знать Насте. Настя спустилась в подклет.
— Ну, так мадерцы испей; перед чаем нельзя
не выпить, беспременно надо живот закрепить, —
приставал Патап Максимыч, таща к столу Груню.
— Да ты расскажи по порядку, как этим делом надо орудовать, как его в ход-от пустить? — допрашивал паломника Патап Максимыч. — Хоть наше дело
не то, чтобы луб драть, однако ж по этому делу, что про лыкодеров ты молвил, то и к нашему брату
пристало: в понятии
не состоим, взяться
не умеем.
Те, сердечные, бывало, бьются на
пристанях чуть
не до водополи, закликают кладчиков, задают пшеничникам дорогие обеды, дюжинами ставят перед ними отборные вина, проигрывают им в трынку да в горку, а Сергей Андреич лежит себе на диване да сигаркой попыхивает.
— Отчего
не сказать всего по́ ряду? —
приставал Колышкин. — Вдвоем посоветуем, как бы тех плутов изловить?
— Да сказывай все пó ряду, Пантелеюшка, —
приставала Таифа. — Коли такое дело, матушка и впрямь его разговорить может. Тоже сестра, кровному зла
не пожелает… А поговорить учительно да усовестить человека в напасть грядущего, где другую сыскать сýпротив матушки?
— Да право же, мамынька,
не будет ничего, —
приставала Настя. — Ведь матушка Манефа и мне и тятеньке
не чужая… Серчать
не станет… Отпусти, Христа ради… Пожалуйста.
До праздника с работой управились… Горянщину на
пристань свезли и погрузили ее в зимовавшие по затонам тихвинки и коломенки. Разделался Патап Максимыч с делами, как ему и
не чаялось. И на мельницах работа хорошо сошла, муку тоже до праздника всю погрузили… С Низу письма получены: на суда кладчиков явилось довольно, а пшеницу в Баронске купили по цене сходной. Благодушествует Патап Максимыч, весело встречает великий праздник.
— Что ж, Василий Борисыч?.. Поете мирские? —
приставала Фленушка,
не обращая внимания на ворчавшую и хлопавшую о полы руками мать Назарету.
Оленевские с Манефиными в одном дому
пристали. Обед, предложенный радушным хозяином, продолжался долго. Конца
не было пшенникам да лапшенникам, пшенницам да лапшенницам.
Хоть ни на
пристани, ни на базаре ничего он
не покупал, ничего и
не продал, однако дядя Елистрат счел нужным сорвать с Алексея магарыч, спрыснуть, значит, счастливый приезд его в город.
И на
пристани, и в гостинице, и на хлебной бирже прислушивается Алексей,
не зайдет ли речь про какое местечко. Кой у кого даже выспрашивал, но все понапрасну. Сказывали про места, да
не такие, какого хотелось бы. Да и на те с ветру людей
не брали, больше все по знакомству либо за известной порукой. А его ни едина душа по всему городу́
не знает, ровно за тридевять земель от родной стороны он заехал. Нет доброхотов — всяк за себя, и
не то что чужанина, земляка — и того всяк норовит под свой ноготь гнуть.
И проведывали и наведывались, от кого бы Карпушке на свет Божий родиться — мекали на дворянского заседателя, на винного
пристава,
не обошли и протопопа, но дела решить
не могли.
Тут
не без хлопот; косы надо наклепать, серпы назубрить, брусницы [Брусница, или брусовец, — дощечка, в виде маленькой лопаты, облитая варом (сосновая, еловая, пихтовая и всякого другого хвойного дерева смола, очищенная и сгущенная варкой), а потом посыпанная песком, который крепко
пристает к вару.
— Сладим, батюшка, — молодецки тряхнув кудрями, ответил отцу Алексей. — Хитрость
не великая, приглядывался я на
пристани довольно.
Хоть
не больно
пристало к важному, сановитому виду Михайлы Васильича, к заиндевевшим кудрям его и почетной должности, но целые ночи, бывало, пролеживал он в озимях, приманивая дудочкой любимых пташек под раскинутые сети.
— И сам еще
не знаю, матушка, — ответил Василий Борисыч. — Силом вырвал он из меня слово… Допрежь того никогда и в ум мне
не прихаживало, чтоб торговым делом займоваться… Так
пристал, так
пристал, что сам
не знаю, как согласье дал… Ровно в тумане в ту пору я был.
— Ни на что еще я
не решилась, матушка, сама еще
не знаю, что и как будет… Известно дело, хозяйский глаз тут надобится. Рано ли, поздно ли, а придется к
пристани поближе на житье переехать. Ну, да это еще
не скоро.
Не сразу устроишься. Домик надо в городе купить, а прежде всего сыскать хорошего приказчика, — говорила Марья Гавриловна.
— Если общий жребий Господнею волей свершится, рядом бы с нами в уездном городке построились, — сказала Манефа. — И тогда бы у нас было все по-прежнему, никакой бы перемены
не сталось. Намедни и сами вы, сударыня, так говорили, а теперь вот уж возле
пристани поселиться возжелали, в губернском городе.
По целым часам безмолвно, недвижно стоит у окна Марья Гавриловна, вперив грустные очи в заречную даль… Ничего тогда
не слышит она, ничего
не понимает, что ей говорят, нередко на темных ресницах искрятся тайные, тихие слезы… О чем же те думы, о чем же те слезы?.. Жалеет ли она покинутую
пристань, тоскует ли по матерям Каменного Вражка, или мутится душа ее черными думами при мысли, что ожидает ее в безвестном будущем?.. Нет…
— Впервой, должно быть, на пристани-то? — усмехнулся капитан. — Пароход
не дров поленница — без доверенности как его сдашь? Доверенность от хозяйки нужна, от купчихи, значит, от Масляниковой…
— Коль в молодцах у нее, так молви — приемкой бы
не медлила! — на всю
пристань орал капитан. — Я ей
не караульщик!.. Мне на другом пароходе место готово… Лишусь по ее милости места, убытки взыщу… Скажи от меня ей, чернохвостнице: здесь, мол,
не скиты, потачки
не дадут… Так и скажи ей — тысячью, мол, рублев
не отделаешься… Я ей щетинку-то всучу…
Новый купец и владелец парохода явился на
пристань. Когда Алексей проходил по набережной, на него только что пальцами
не указывали. Идет и слышит, как ведут про него пересуды…
— А насчет того, что на
пристани собачатся, тут уж делать нечего, надо потерпеть, — сказал маклер. — По времени все обойдется, а на первый раз надо потерпеть. Главное дело,
не горячитесь, делайте дело, будто
не слышите их. Погомонят, погомонят — разойдутся… А приемку начинайте по́д вечер, часу в пятом либо в шестом, — тогда на
пристани мало народу бывает, а иной день и вовсе нет никого… Да еще бы я вам советовал, коль
не во гнев будет вам меня выслушать…
— Уж будто никогда о том и
не думала?.. И на мысли никогда о том
не вспадало?.. — стала
приставать к ней Фленушка.
За трапезой Аркадия настаивала, чтоб ехать домой, но Фленушка, опираясь на слова Дементья, непременно хотела сейчас же ехать, чтоб миновать Поломский лес, пока до него огонь
не дошел. К ней
пристали другие, Василий Борисыч тоже. Аркадия уступила. Точас после трапезы комаровские богомольцы распростились с гостеприимной Юдифой.
— Да уж денек-другой важности
не составит, —
приставала к Смолокурову Аркадия. — Да ведь через наши-то места и ехать вам будет способнее… На Дорогучу поедете, и дальше будет, и дорога самая неспособная.
— «И приехавши в царствующий и первопрестольный град Москву,
не доезжая заставы,
пристала я, матушка, у известного вам христолюбца Сергея Митрофаныча, а от него, нимало
не медля, отправилась на Рогожское и у матушки Пульхерии удостоилась быть…
— Хочешь
не хочешь, а целоваться надо… Без того и к попу
не поеду, —
приставал Самоквасов.
Не все приезжали прямо к Манефе, только избранные да много знакомых. Во всех Комаровских обителях, во всех сиротских домах
пристало гостей видимо-невидимо.
Патап Максимыч спорить
не стал, потому что тут же вспало ему на ум устроить вечером пирушку в опустелом домике Марьи Гавриловны, где
пристал он с кумом Иваном Григорьичем да с удельным головой…
—
Не приемлем! — в заднем конце стола громко заговорили кривая Измарагда, игуменья обители Глафириных, и дородная мать Евтропия из обители Игнатьевых. К ним еще несколько стариц
пристало. Иные стали даже отплевываться.
Но сколько ни
приставал Василий Борисыч, ничего больше ему
не сказала.
Гости один за другим разъезжались… Прежде всех в дорогу пустился удельный голова с Ариной Васильевной. Спешил он пораньше добраться домой, чтоб на ночь залечь во ржах на любимую перепелиную охоту. Поспешно уехал и Марко Данилыч с дочерью. Поехал
не прямо домой: ожидая с Низовья рыбного каравана, решил встретить его на
пристани, кстати же в городе были у него и другие дела.
Не сказал ей муж ни про донос, ни про следствие, от сторонних людей все проведала и с злорадной усмешкой стала
приставать к Патапу Максимычу: «Ну что?..
— На Петров день у Манефы гостили мы, — зачал опять Патап Максимыч. —
Не обессудьте, Марья Гавриловна, в вашем домике
приставали: я, да кум Иван Григорьевич, удельный голова, да Марка Данилыч Смолокуров, —
не изволите ли знать?
— Какой же он тебе посрамитель? Времени хоть немного, а, Бог даст, управимся… А ему посрамление будет… И на
пристани и на бирже всем, всем расскажу, каков он есть человек, можно ль к нему хоть на самую малость доверия иметь. Все расскажу: и про саврасок, и про то, как долги его со счетов скинуты, и сколько любил ты его, сколько жаловал при бедности… На грош ему
не будет веры… Всучу щетинку, кредита лишу!
Алексей Трифоныч на
пристань сбирался, когда пришел Патап Максимыч. Вышла к нему Марья Гавриловна, бледная, смущенная, с покрасневшими глазами —
не то плакала,
не то ночь
не спала.
— Как же, матушка,
не беспокоиться? Завтра ведь десятое число — срок.
Не заплачу сегодня, завтра толки пойдут. А вы сами знаете, каково это торговому человеку, — говорил Патап Максимыч. — Нет, уж сделайте такое ваше одолжение,
не задерживайте — на
пристань идти пора.
— Где сегодня уехать! Как возможно! — ответил Феклист Митрич. — Хоша у нее по судам все подмазано, а секретарь Алексей Сергеич по ее желанью сделает все, чего она ни захочет, только в один день совершить купчую все-таки нельзя же… Завтра,
не то и послезавтра здесь пробудут. Повидаться, что ли, желательно?.. Так она у Полуехта Семеныча
пристает — вон наискосок-от домик стоит…
Неточные совпадения
То направлял он прогулку свою по плоской вершине возвышений, в виду расстилавшихся внизу долин, по которым повсюду оставались еще большие озера от разлития воды; или же вступал в овраги, где едва начинавшие убираться листьями дерева отягчены птичьими гнездами, — оглушенный карканьем ворон, разговорами галок и граньями грачей, перекрестными летаньями, помрачавшими небо; или же спускался вниз к поемным местам и разорванным плотинам — глядеть, как с оглушительным шумом неслась повергаться вода на мельничные колеса; или же пробирался дале к
пристани, откуда неслись, вместе с течью воды, первые суда, нагруженные горохом, овсом, ячменем и пшеницей; или отправлялся в поля на первые весенние работы глядеть, как свежая орань черной полосою проходила по зелени, или же как ловкий сеятель бросал из горсти семена ровно, метко, ни зернышка
не передавши на ту или другую сторону.
Во время обедни у одной из дам заметили внизу платья такое руло, [Рулó — обруч из китового уса, вшитый в юбку.] которое растопырило его на полцеркви, так что частный
пристав, находившийся тут же, дал приказание подвинуться народу подалее, то есть поближе к паперти, чтоб как-нибудь
не измялся туалет ее высокоблагородия.
Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль:
не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной
пристани…
Но, увы! комендант ничего
не мог сказать мне решительного. Суда, стоящие в
пристани, были все — или сторожевые, или купеческие, которые еще даже
не начинали нагружаться. «Может быть, дня через три, четыре придет почтовое судно, — сказал комендант, — и тогда — мы увидим». Я вернулся домой угрюм и сердит. Меня в дверях встретил казак мой с испуганным лицом.
А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына
не было. Такой хитрец: ведь смекнул, что
не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор и пропал: верно,
пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..